Gare Du Nord

[sobolevtallinn]

успешно выступивший на предпоследнем фестивале в Локарно фильм «Северный вокзал» показался мне примерно в равной степени вдохновленным что «Подземкой» Бессона, что «Орли» Шанелек, но при этом в обоих напрашивающихся к себе инспирационных контекстах выглядящим одинаково жалко; и вокзальный роман, возникающий в фильме Клер Симон между двумя случайными знакомыми, оказывается отталкивающе искусственным, и идея использовать крупный парижский транспортный узел как эдакое зеркало, в котором в экспресс-режиме – с помощью нескольких «пассажирских» историй – отражались бы все доминирующие в западной современности социальные тенденции, тоже предстает в совершенно проваленном виде, поскольку трудно отделаться от ощущения, что автор «Северного вокзала» в своих соответствующих опытах отталкивалась от представлений, полученных ею об этих тенденциях не из материальной жизни, а из средств массовой информации: все образующие «Северный вокзал» микросюжеты настолько рутинно воспроизводят медийные шаблоны «картины мира», что кажутся наглядными пособиями к курсу чего-то вроде «Введения в глобализацию». Однако довольно часто случается так, что абсолютно бестолковый фильм способен наталкивать своего зрителя на довольно интересные мысли, и вот в случае с «Северным вокзалом» и мною произошло именно так; наблюдая за тем, как проходящая курс химиотерапии примерно 60-летняя, наверное, профессорша Сорбонны вместе с соблазняющим ее студентом-социологом арабского происхождения донимают на парижском вокзале выглядящих явно иноземно торговцев в ларьках на предмет сохранения их связи с родной культурой и мотиваций к проживанию своей жизни не на родине, а во Франции, я вдруг вспомнил про то, как знаменитый российский режиссер Балабанов в свои последние годы жизни (в которые, судя по всему, он уже знал о наличии у себя неизлечимой болезни) безо всякого стеснения рассказывал в своих интервью о том, что ходит по питерским рынкам и спрашивает на них у продавцов дынь и арбузов, из каких республик они приехали и почему им в этих республиках себе не сиделось и зачем понадобилось сюда приезжать. Правда, если арабский студент и его пожилая болезненная возлюбленная явно относились к своим респондентам безо всякой агрессии (скорее, даже с симпатией) и докучали продавцам только лишь из, так сказать, любви в науке (студент собирал на вокзале материал для диссертации, а очаровавшаяся им профессорша стала поощрять научные устремления предмета своего обожания), то Балабановым, подозреваю, двигала любовь к так называемой «правде», в сообразии с коей «чуркам нерусским» (каковых, подозреваю, он ненавидел даже гораздо сильнее, чем самый популярный его герой) было нечего делать в русских городах, а оттого никогда не было лишним сообщить их в оных существованию дополнительного дискомфорта (с этой целью, полагаю, Балабанов и пускался в свои «рыночные исследования»). Честно говоря, я думаю, что если человек даже на стадии отдавания себе отчета в совсем скором завершении его земного пути не отказывается от своих реакционных идей, то это свидетельствует вовсе не о, скажем, силе его духа, а, скорее, о его исключительной ограниченности или подлости. Ну, я и при жизни Алексея Балабанова думал о нем преимущественно плохо, так что мне всегда приятно о нем подумать плохо и сейчас, когда он уже умер; в этом смысле очень скверный фильм «Северный вокзал» все-таки сумел обеспечить мне переживание и приятных эмоций.
          А еще во время просмотра этого фильма я вспомнил гонконгского режиссера Фрута Чана, который в той же функции, в которой Шанелек использовала аэропорт, а Клер Симон – вокзал, задействовал общественный туалет; эту идею Чана я до сих пор нахожу выдающейся, но, увы, для того, чтобы ее практически, что называется, «освоить», ему элементарно не хватило мастерства. Что же касается конкретно вокзалов, то лучший в мире фильм на них и в их окрестностях был снят вовсе не в Париже и не в каких-то других мегаполисах, а в Кишиневе; на фоне увечных, слепых и сумасшедших, запечатленных в бессмертном кино Артура Аристакисяна «Ладони», ни один сохранивший конечности, органы чувств и ясное сознание мигрант из «черной» или же магрибской Африки никому не покажется существом, имеющим хоть какие-то основания жаловаться на свои французские обстоятельства. Кстати, если не ошибаюсь, кишиневский вокзал, на котором Артур Аристакисян сделал свое чудо, тоже официально называется Северным; в общем, я думаю, что после «Ладоней» на вокзалах кинематографистам вообще делать уже нечего. Как бы, что ли, круг замкнулся: где Люмьеры начали, там Аристакисян кончил