Le meraviglie

[sobolevtallinn]

про Каннский кинофестиваль часто говорят, что основным критерием отбора фильмов в главный его конкурс является возможность объединения их вокруг более или менее ярко выраженной общей — для каждого года — темы; в результате даже между двумя самыми непохожими фильмами в каннском конкурсе можно обычно выявить связь, пройдя от одного к другому по цепочке всех представленных в нем картин по принципу игры в «испорченный телефон». Посмотрел вчера «Чудеса» Аличе Рорвахер и подумал, что, конечно, их ближайшим соседом в таком каннском ряду прошлого года был «Левиафан»; как и в фильме Звягинцева, у Рорвахер тоже в «центре рассмотрения» находится проживающая на задворках цивилизации и оказавшаяся под угрозой выселения из своего жилья семья, глава которой помешан на сохранении верности потомственному ремеслу. Я был почти уверен в том, что «Чудеса» мне понравятся, но, увы, они мне не понравились совсем, поскольку художественный язык этого фильма делает неизбежным его котирование по шкале жизненного правдоподобия, а проверки на соответствующем «детекторе лжи» в моих глазах он никак не проходит; вовсе не имею никаких претензий насчет достоверности воспроизведенного в этом фильме уклада тосканского сельского быта или, например, вместившегося в это кино технологического цикла по производству меда, потому что не имею насчет этих материй ни малейшего понятия, но зато совершенно отказываюсь поверить в то, что превративший своих детей в батраков отец может рассчитывать на их любовь. Несмотря на очевидное нахождение старшей из дочерей ебанутого пчеловода в непримиримой внутренней оппозиции по отношению к своему отцу, которая выглядит обреченной вылиться, наконец, и во внешние проявления, все-таки среди всех чувств, что питает девушка-подросток к своему деспотичному родителю, доминирующей предстает нежность; чувство это, однако, кажется мне глубоко фальшивым, поскольку папа девочки лишен любого обаяния и не кажется состоятельным даже в восприятии собственного ребенка представать как-то иначе, кроме как злобным неряшливым мудаком, не заслуживающим от зависящих от него людей ничего, кроме ненависти. Конечно, порой ребенок может обнаруживать что-то человеческое даже в самом дегенеративном своем родителе; один раз такое случилось даже с Селином: под впечатлением от пролитых его отцом — по случаю поощрения его чаевыми — горьких слез унижения Селину открылось, что даже у его ублюдочного папаши, оказывается, имелось сердце! У дочери же пчеловода обнаружение в образе отца положительных черт случается не в формате редчайшего исключения, а в режиме переменного тока: только что отец ей был противен, и тут же она им любуется, и этой перманентной смене регистра не видно никакого конца. Наверняка именно в этом моменте кто-то из поклонников фильма «Чудеса» различил тонкое художественное наблюдение за присущей взрослеющим подростковым душам противоречивостью реакций на внешний мир, но со мной этой номер не проходит: я нахожу, что человеческая жизнь устроена так, что у эксплуатируемых родителями детей не бывает желания сильнее, чем сжить своих родителей со свету. А поскольку именно старшая дочь в «Чудесах» является тем центром, вокруг которого вращается вся история, то на гнетущем фоне противоестественности ее образа (невозможности поверить в наличие у человека в ее обстоятельствах такой картины мира, что сообщается ее сознанию) и все ее семейство принимается смотреться очень искусственно; воистину: даже герои «Левиафана» не кажутся мне такими картонными, как итальянские простолюдины в фильме Аличе Рорвахер