FEHER ISTEN

[sobolevtallinn]

на ментальном, что ли, уровне, последние несколько недель провел в Венгрии, потому что сначала прочитал залпом почти все ранее изданные по-русски (в том числе и еще в прошлом веке) повести Петера Надаша, а потом и его только что выпущенную «Колонной» почти 800-страничную «Книгу воспоминаний», роман такой невероятной мощи и такой ошеломляющей красоты, что я пока так и не потерял эдакого ощущения нахождения внутри него; правда, действие в нем примерно пополам разделено между Будапештом и восточной частью Берлина, но и Берлин в нем «рассматривается» венгерскими глазами, так что в любом случае именно Венгрия и венгры в конце прошлого и начале этого года заняли в моей голове (да и в сердце) места куда больше, чем все остальные страны и народы, вместе взятые. Даже не знаю, пошел бы я при иных обстоятельствах смотреть новый фильм оставляющего меня глубоко равнодушным венгерского режиссера Корнела Мундруцо «Белый бог», но на фоне обострившейся у меня по описанным причинам чувствительности ко всему венгерскому меня на его сеанс словно сами понесли ноги; если уж я живо реагирую сейчас даже на любые венгерские сюжеты на «Евроньюс», то нет ничего удивительного в том, что и самый известный в мире венгерский фильм прошлого года тоже показался мне вполне пригодным для пополнения банка моих венгерских впечатлений (тем более что мне было известно, что значительнейшая роль отведена в этом кино собакам, а Петер Надаш среди множества других вещей покорил меня и такой, как умение исключительно правдоподобно описывать терзания собачьих сердец и домысливать мотивации собачьего поведения; особенно ярко это проявляется в том месте детских воспоминаний главного героя его романа, в котором он застает себя наблюдающим за отрядом немецких овчарок, состоящим на службе по охране будайской ставки Матьяша Ракоши, и оказывается в состоянии очень «развернуто» представить и себя в их мировосприятии, и их в мироощущении домашнего пса своего приятеля). Увы, даже такой вроде бы благоприятный для Корнела Мундруцо мой текущий эмоциональный настрой никак не поспособствовал тому, чтобы его искусство вызвало у меня, наконец, к себе приязнь; ни в одной из оценочных систем координат, в которых «Белому богу» были отведены очень выгодные позиции европейской кинокритикой (и, очевидно, членами жюри «Особого взгляда» в Канне), это кино не показалось мне убедительным. Во-первых, у меня совершенно не вышло прочувствовать якобы виртуозную «смену регистров», позволившую, мол, фильму волшебным будто бы образом превратиться в своей середине из социальной драмы в масштабную антиутопию; у меня не возникло повода впечатлиться превращением чего-то реалистичного в нечто фантастическое, поскольку и так называемая «социальная драма» уже на самом своем старте предстала в моих глазах никаким не «упражнением в реализме», а форменной сказкой; нечуткость отца к чаяниям своей дочери сразу приняла настолько вульгарно гипертрофированные формы, что на семейном уровне антиутопию можно в фильме «Белый бог» было считать состоявшейся уже в самом его начале. А во-вторых, уже совсем я оказался не готов акцептировать предпосылки к происходящему на улицах Будапешта в финальной части «Белого пса» великому собачьему восстанию как метафору плачевного положения в современных европейских странах разнообразных национальных меньшинств, поскольку подобная трактовка, как мне кажется, оказалась бы совсем для этих меньшинств не лестной; Мундруцо вроде бы позиционирует себя адвокатом последних во всех комментариях к своему фильму, но с учетом обстоятельства, что бунт в его фильме поднимают собаки, содержащиеся в приюте, получается что-то вроде того, что «Белый бог» — в режиме фильма-предупреждения — как бы доходчиво объясняет европейскому «большинству», чем чревато будет для него, например, сохранение на текущем уровне выплачиваемых беженцам пособий и не послабление иммиграционного законодательства (и это не говоря уже о том, что принятие людьми в финальной сцене — примирения собак и людей — собачьих поз тогда прочитывается как почти что моральный запрет для коренных европейцев на жизнь хоть в чем-то лучшую, чем они в состоянии обеспечить «пришлым»); вовсе не уверен, что, допустим, венгерским цыганам так уж понравилось бы определение их в потенциальные источники тотальной террористической угрозы. Ну и, наконец, никак не трогает меня это кино и при попытке самого буквального — не отягощенного поисками аллегорий и «скрытосмыслий» — восприятия рассказанной в нем истории — приключений потерявшегося домашнего животного, потому что как и почти каждому человеку, у которого было советское детство, мне тоже была сделана эдакая прививка в виде лживого кино «Белый Бим, черное ухо», которая теперь исключает возможность близкого принимания к сердцу слишком уж грубого апеллирования авторов фильмов к гардеровым железам их потенциальных зрителей. При всем при этом, разумеется, я отлично сознаю, насколько технически тяжело было снять этот фильм (в каковом, о чем с гордостью говорят его создатели, нет ни одного компьютерного кадра), однако все установенные конкретно на этой ниве — действительно выдающиеся — в «Белом боге» достижения мне представляются если и триумфом искусства, то тогда уж не кинематографического, а второго из выделенных Владимиром Ульяновым-Лениным в «важнейшие из», то есть циркового, однако и этой своей стороной «Белый бог» особых вистов в моих глазах не зарабатывает, поскольку дрессировку животных я считаю пусть и не самой жестокой, но одной из самых подлых форм их эксплуатации