Левиафан

[sobolevtallinn]

наибольшее отвращение среди персонажей фильма Андрея Звягинцева «Левиафан» вызвал у меня тот, который, вероятно, по авторскому замыслу должен был бы вызывать к себе сочувствие, – я веду речь о главной жертве всех случающихся в рамках рассказанной в фильме истории страшных несправедливостей. Дело в том, что у меня имеется непреодолимое предубеждение против людей, главное предназначение своей жизни различающих в проживании ее в русле следования потомственным традициям, то есть твердо намеренных унаследовать у родителей и среду обитания, и его образ, и, чаще всего, ремесло. Именно такая «дорожная карта» определяет в «Левиафане» жизненные амбиции сражающегося на берегу Баренцева моря с чиновничеством автослесаря-предпринимателя по имени Николай, главной мотивацией отказа от съезда со своего жилища для которого оказывается воля жить там и так, где и как жили его отец и дед; насчет таких людей я всегда думаю, что жизнь отравляют им не сторонние обстоятельства, а собственный кретинизм, ибо нет ничего достойного в том, чтобы выстраивать свой земной век по образу и подобию своих родителей в случае, если родители – как чаще всего бывает – мудаки, и тем более нет смысла так поступать, если родители оставили (или оставляют) о себе хорошую память, поскольку даже из уважения к ней человек ни в коем случае не должен жертвовать правом на уникальность своей собственной судьбы. Ладно еще, когда человек держание равнения на своих предков делает своей сугубо личной и никак не отражающейся на других людях практикой, но Николай в исполнении актера Алексея Серебрякова принуждает к житию в своем излюбленном аду и своих жену и ребенка, потому для него в моем сознании не генерируется никаких смягчающих обстоятельств. Однако хоть Николай мне и отвратителен, мое отвращение к нему вовсе не безмерно, потому что не получается по-настоящему не выносить того, в чью достоверность тяжело поверить; питаемое приверженностью Николая к фамильным традициям его упрямство отмечено слишком уж неправдоподобным для ХХI века идеализмом (если вообще не романтичностью). Еще большей искусственностью в предложенных в «Левиафане» временных и пространственных координатах выглядит гиперчувствительность ревнующего отца к молодой мачехе сына, сама мачеха настолько интеллигентна и ухожена, что крайне трудно принять возможность не просто хоть какого-то ее смирения при таком голоштанном муже, но и сам факт ее присутствия в декорациях ветхой избы или рыбоперерабатывающего цеха, тяжело поверить и в мэра, главного врага изгоняемого со своей земли Николая, поскольку его пристрастие к публичному хамскому и конфликтному поведению выглядит гиперболизацией совершенно невоздержанного масштаба (на самом деле люди в таком статусе рационально предпочитают не выпускать управляющих ими бесов наружу), не особенно убедителен и прямолинейный цинизм укрепляющего дух нервозного мэра «владыки», поскольку мне представляется, что успешные в карьерном смысле священнослужители даже в частных беседах все-таки стараются не обнаруживать своего вопиющего безбожия (пожалуй, лишь переехавший в город Прибрежный из Бирюлево – транзитом через Остоженку – гибэдэдэшник, просивший в финале «Елены» принести ему к пиву орешки, не вызывает вопросов к своей «аутентике»). Разумеется, некое раблезианство в экспонировании присущих современному обществу пороков или окарикатуривание присущих людям в этом обществе слабостей вовсе не кажутся мне взаимоисключающей с постановкой точных этому обществу диагнозов (да простят меня пылкие и многоречивые поклонники искусства Андрея Звягинцева за его сведение к такому «узкому месту») практикой, но неприятным побочным от такой практики эффектом мне кажется сообщение социальной критике слишком глубокого исторического измерения, в результате чего для крайне неприглядных современных явлений находятся чуть ли не фольклорные оправдания, то есть и русское зло, и противостоящие ему – вроде Иванушки-дурачка – силы прирастают сказочностью или даже былинностью, в результате чего та самая «Говняшка», о которой недавно обиженно упомянул министр культуры РФ Мединский, перестает казаться символом определенного градуса критичности в отражении художественными (Мединский говорил конкретно о кинематографических) средствами современной российской действительности, а начинает, скорее, казаться важнейшей и вневременной характеристикой национального быта или даже национального характера. Мне кажется, что из-за этого острота художественно-критического высказывания очень сильно страдает; если пояснить это мое ощущение на самом примитивном уровне, то я скажу так: как не нравилось бы Путину рассуждать о величии и богоизбранности русской нации, на самом деле его наверняка очень устраивает, когда в главные виновники всех бед современной России определяется не он сам, а эдакая сермяжная и испоконвековая русская непутевость. И, вероятно, именно такое «смещение акцентов» и приводит к тому, что как бы не жаловался на современных русских кинорежиссеров министр Мединский, обнажающая свои вековые корни Говняшка будет продолжать получать от него финансирование. Я не так давно уже рассуждал на эту тему применительно к уебищному фильму «Дурак», но даже несмотря на то существенное обстоятельство, что, в отличие от режиссера Быкова, режиссер Звягинцев вовсе не бессмысленная бестолочь, а «крепкий профессионал», и для Звягинцева уступка соблазну «архетипировать» своих героев не остается безнаказанной; удержись он от него, мне кажется, его фильм гораздо больнее бил бы в те точки, что автором были для него намечены.
          Впрочем, проговорив все это, я тут же готов и сам с собой поспорить, и тут же заподозрить в показавшихся мне слабыми сторонах «Левиафана» как раз его козыри. Я уже давно заметил, что среди почитателей творчества Андрея Звягинцева преобладают люди, имеющие вполне консервативные и академические художественные вкусы, и, как бы самому Звягинцеву это не было бы, наверное, неприятно, часто уверенно относящие его фильмы к плоть от плоти той же самой «великой русской кинотрадиции», в ярчайшие современные представители которой они отводят обычно Никиту Михалкова. То есть им нравилось до последнего времени различать в фильмах Звягинцева нечто вроде экстракта чистой духовности и вообще не обращать внимания на их возможные связи с текущей «общественной повесткой дня»; особенно это удобно получалось в случаях с «Возвращением» и «Изгнанием» (фильмами формата «про везде и всегда», которые еще проще воспринимать вне контекста «современности», чем даже исторические костюмные – вроде михалковских – драмы), но в принципе и с «Еленой» это у них прокатило, потому что им удалось в ней задвинуть противопоставление Остоженки и Бирюлево на второй план, а на первый вывести религиозные вопросы, саккумулированные вокруг заповеди «Не убий». С огромным удовольствием я сейчас констатирую, что в случае с «Левиафаном» такой фокус уже не получится, и у людей, для которых и Звягинцев достойно репрезентовывает русскую культуру, и Путин столь же достойно – русскую, скажем так, государственность, обязательно произойдет «разрыв шаблона»; Русская православная церковь Московского патриархата настолько очевидно в «Левиафане» предстает средоточием абсолютного зла, что в сложившейся ситуации уже никак не возможно пытаться воспринимать такой ее портрет как метафорический, а не буквальный, и вот в этом самом месте я уже снимаю свои пожелания насчет того, чтобы некоторые вещи в этом фильме транслировались бы более тонко и, быть может, чтобы пресловутое «сращение церкви и государства» было бы обличено в нем каким-то более изящным способом; все мои претензии насчет возможной грубости некоторых мазков с легкостью снимаются на фоне сладостного представления того, как в этом случае болезненно воспринимаются эти мазки людьми, для которых РПЦ является вызывающим полное доверие в качестве эдакого министерства духовных скреп и традиционных ценностей институтом. Особую же отраду представляет для меня то, что к моменту, в который поп в «Левиафане» доходит в своей проповеди до гневного определения в кощунники тех, кто беснования выдает за молебны, поп уже окончательно разоблачен в глазах зрителей фильма как безусловный злодей; то есть ясно, что в этот миг устами православного священника говорит натуральный дьявол, а это значит, что, по принципу «минус на минус дает плюс», называемое мракобесом мракобесным в действительности подтверждает свою как раз божественную природу. В общем, мне неизвестно ни про какие другие случаи столь внятно артикулированной в художественном произведении поддержки со стороны кем-то из занятых в традиционных формах искусства российских художников в отношении Pussy Riot; не буду врать и говорить, что мне вдруг стало нравиться искусство Андрея Звягинцева (нет; оно по-прежнему в эстетическом смысле очень мало меня трогает), но поддержка эта в моих глазах стоит очень дорого: пусть мировая премьера «Левиафана» состоялась уже после досрочного освобождения Надежды Толоконниковой и Марии Алехиной из тюрьмы, но совершенно очевидно, что все соответствующие смыслы в него закладывались еще в период, когда в том, что это освобождение вообще (даже в срок) состоится, ни у кого не могло быть никакой уверенности, так что в любом случае мне соответствующие резоны Андрея Звягинцева кажутся исключительно богоугодными (и – особенно с учетом почти гарантированного фильму международного признания – имевшими не только моральную, но и практическую подоплеку), и я, естественно, хочу выразить Андрею Звягинцеву конкретно за них огромную признательность, потому что, как я уже много раз публично замечал, больше всего на свете я люблю Марию Алехину и Надежду Толоконникову. Насчет же того, пристало ли на имеющие богоугодные цели дела брать «дублоны из дьяволового сундука», мне неохота даже задумываться; если начать это делать, в голову приходит какая-то унылая тоска вроде выборов мэра Москвы и принятие оппозиционным кандидатом «выдвижных» подписей от «кандидата власти». Такие сюжеты кажутся мне скучнее даже первых двух фильмов Андрея Звягинцева

Comments

[dolphineo.livejournal.com]

У Быкова да, главная оплеуха достается народу. Ну так поделом! Моя реакция, когда коммунальную дверь открыла с раболепным восторгом перед лицом чиновника та, в ванной которой трещина, которая с фингалом — была такой: "Хули ты перед ним раболепствуешь, пизда тупая, на вас же, блять, экономят, а они еще и в ножки кланяться, мудачье!" По-сути же — все проблемы с молчаливого согласия большинства. Взял бы вот каждый: оторвался б от ящика, понаснимал бы весь этот бардк, составил общедомовую жалобу, отправил массово куда надо, нахуй бы дружненько, как Николай, стали бы эту чиновничью мразоту слать, если ноль реакции, при этом — продолжая давить — да и добились бы в итоге своего, поняли бы уже те — там, люди живут. Это очень важный аспект, который, как вижу и как есть — вычленять именно только так: хлестко, дерзко, прямо. Да и не сказать, что это такая прям «популярная» тема.

И в этом плане, упертость Николая — сродни крику вопиющего в пустыне: единственный друг и тот не без греха, и тот сломался (впрочем, ровно не значит, что уже за кадром не будет разоблачения, после, когда тот случайно, или намерено, узнает о случившемся, ровно не значит), а на друзей-то-ментов он особо и не рассчитывал. Да и дань «семейной традиции» скорее как, еще один повод бороться за: дом, дело, лодку, личное место на Земле. Вай нот?

А по поводу нереальности происходящего, единственная, слегка недостоверная сцена — пикник у реки. Как-то все слишком быстро, и да — слишком много пьют, в смысле — слишком быстро. Ну а так, вообще, у Звягинцева ооочень много спрятано в кадре, именно характеризующего, этот аспект его творчества мне наиболее интересен: оформление сцены, мизансцена, ход камеры — все работает на атмосферу, и все сделано на высшем уровне. Но по первому ощущению — «Елена» мощнее, то ли камерность решила, то ли история, а может и общая безоценочность, в «Левиафане» все ж таки прослеживается легкая намеренная маркировка (где-то даже и гипер-), но и, строгое «не верю» — слишком самонадеянно, поскольку, все типажи абсолютно в рамках самобытной характеристики места, больше — в контексте российской действительности — были, есть, и будут.

[vavial.livejournal.com]

А как Вы думаете, каким образом мог бы протекать разговор Николая с этим его Московским Адвокатом (не помню ни фамилии актера, ни имени персонажа)о Pussy Riot, ну например, на той пьяной кухне? И как бы это сказалось на художественной ткани фильма? То есть, допустим, Николай бы их осудил, Николая бы посадили, на месте его дома построили храм, в котором священник тоже бы их осудил. Или перебор, как считаете?

[sobolevtallinn.livejournal.com]

с трудом представляю себе разговор с адвокатом на кухне про Пусси Райот, потому что мне кажется, что адвокату пришлось бы долго объяснять своему другу, о чем речь, потому что у того и телевизора, кажется, дома нет; единственный телевизор в этом фильме стоит у адвоката в гостиничном номере. И у меня вообще не появляется вдохновения домысливать поведение героев этого фильма в каких-то не случившихся в этом фильме сценах, поскольку, повторюсь, почти все эти герои показались мне очень искусственными, а не какими-то настолько "достоверными" характерами, чтоб можно было забыть о факте их порождения демиуржьей волей и увлечься фантазиями на темы возможных мотиваций их поведения