первая...

[sobolevtallinn]

...строка всем известного припева из знаменитой песни композитора Пахмутовой и поэта Добронравова действительно довольно точно характеризует мою нынешнюю жизнь; это истинная правда, что «Надежда — мой компас земной», поэтому совершенно закономерно, что все настройки своего мировоззрения я стараюсь корректировать в соответствии с этого компаса показаниями. Поделившись накануне своими свежими впечатлениями о своем только что состоявшемся посещении Нью-Йорка, Надежда Толоконникова уже не в первый раз (все началось с бородатой Кончиты) за последнее время указала на пагубное влияние на гуманитарную эффективность художественных практик существования искусственной (с ее точки зрения) пропасти между «низкой» (массовой) и «высокой» (элитарной) культурами; в смешении этих культур (и, соответственно, в уничтожении этой пропасти) Надежда видит первый пункт «дорожной карты» для тех художников, которые рассчитывают своим искусством изменять мир в соответствии с идеальными о нем своими представлениями. Поскольку я решительно не способен допустить, что Надежда Толоконникова может хоть в чем-то ошибаться, я принимаю ее слова на абсолютную веру и одновременно сознаю, насколько же серьезная мне предстоит в этом смысле «работа над собой»; дело в том, что я как раз отношусь к тем людям, которые всячески сторонятся массовой культуры, и в то же время очень увлечены такой культурой, что достигает, как принято говорить, широкой известности только в очень узких кругах. То обстоятельство, что я отношусь не к «производителям», а к «потребителям» искусства, ничуть не снимает с меня ответственных обязательств по преодолению упомянутой пропасти, которые я — следуя моему сверхнадежному компасу — добровольно на себя принимаю. Пока я не в состоянии даже сообразить, в каком месте я готов сделать свой первый широкий шаг навстречу массовой культуре (со всем своим огромным багажом впечатлений от немассовой), но утешаю себя тем, что некоторые предрасположенности к совершению такого шага я в себе все-таки различаю; сейчас расскажу, что я примерно имею в виду. Из всех фильмов своего самого любимого режиссера Цай Мин Ляна, чей привычный повествовательный темп оказывается столь низким, что мало кто оказывается в состоянии эти фильмы смотреть, я все-таки больше всего люблю «Капризное облако», и, возможно, именно в силу того, что как раз от этого фильма не оторвется, пока не досмотрит, никто из тех, кто за него взялся, — даром, что в нем нет никакой «измены» автора своему уникальному — и обычно слишком непонятному даже для большинства синефилов — киноязыку; просто это кино снабжено — как бы в параллель ко всем традиционным для «элитарного» искусства его автора чертам — функцией постижения (в компьютерной игре это было бы не постижение, а прохождение) его на не просто доступном для «масс», а еще и очень «аттрактивном» для них уровне; похоже, мне очень нравится ситуация, в которой моя «эксклюзивная» страсть может при определенных условиях и в определенной степени оказываться разделенной значительным количеством совершенно неблизких мне по духу людей; может быть, и по этой причине «Капризное облако» — мой самый любимый фильм на свете всех времен. Перейдем теперь к музыке; про свою любимую группу The Stranglers я уже никак не могу сказать, что любимыми моими песнями в ее необъятном наследии оказываются те, что заняли некогда очень высокие места в британских сингловых чартах (и непрекращающиеся бесконечные переиздания которых на бесчисленных хит-сборниках по всему миру до сих пор — даже в век краха рекорд-индустрии и торжества торрент-анархии — позволяют моим кумирам получать с их тиражирования значительный доход), но, тем не менее, я не могу скрывать, что много раз в жизни испытывал довольно сильное удовольствие, наблюдая за тем, как люди с очень дурными — по моей оценке — музыкальными вкусами впадают практически в экстатическое состояние при прослушивании Always The Sun или — особенно — Golden Brown (не имея обычно не малейшего представления о том, чьи это песни, или уж по крайней мере — о том, из какого «оригинального контекста» они оказались выдернутыми в «мейнстрим»). У меня не получается уверенно прояснить для себя природу этого моего удовольствия, но думаю, что она и в этом случае сводится примерно к тому, что очень приятно констатировать случаи капитуляции перед чем-то прекрасным совершенно не чутких обычно к прекрасному душ. Наконец, «Путешествие на край ночи» уже совсем ни в коем случае не является моей любимой книгой Селина; в моем сознании намертво — в ранге аксиомы — высечено замечательное наблюдение Маруси Климовой, состоящее в том, что люди, декларирующие, что «Путешествие...» — это лучшая селинова книга, не понимают ничего не только в Селине, но и вообще во всем, поскольку являются безнадежными тупицами. Но, черт возьми, я должен сознаться, что были в моей жизни 2-3, а, быть может, и все 4 случая, когда знакомые мне — и явно желавшие мне понравиться — люди думали о Селине — зная о моей к нему безграничной любви — примерно так, что это нечто еще более трудночитабельное, чем, допустим, Джойс, но все-таки решали насчет него как-то просветиться и начинали, разумеется, с «Путешествия...»; дело, как нетрудно догадаться, заканчивалось тем, что они проглатывали его взахлеб и прибегали ко мне делиться своим — уже отнюдь не лицемерным, не постановочным, а совершенно искренним — восторгом. Потом, разумеется, они начинали читать «Смерть в кредит», быстро теряли энтузиазм и сдавались, думаю, не позднее сотой (в самых заслуживающих уважения случаях) страницы, а от идеи приняться за другие книги Селина вообще отступали лишь после несколькоминутного их ознакомительного перелистывания; однако не могу отрицать, что мне опять-таки доставляли удовольствие моменты, в которые люди, считавшие набор из кого-то типа Ремарка, Хэмингуея и Маркеса чем-то вроде абсолюта, что был достигнут в литературе, пытались как-то вербализировать пережитый ими впечатляющий опыт «расширения представлений». Пытаясь сейчас размышлять в задействованных Надеждой Толконниковой категориях, я начинаю подозревать, что все это были ситуации, в которых использованная высоким искусством практика притворства низким способствовала стимулированию у разных людей их духовного роста до максимально возможных в границах их личностей значений; моя способность позитивно воспринимать такие явления, возможно, указывает на мою потенциальную готовность однажды не просто примириться со вхождением в широкий обиход смешения массовой и немассовой культур, но и всячески это смешение начать приветстовать и пропагандировать — как самый прекрасный и важный из всех видов художественной деятельности. Почти уверен, что такое со мной случится; ведь тот компас, что сейчас у меня, я твердо намерен носить до самой смерти