sobolevtallinn | наконец-то выспавшись

напоследок видел еще довольно изобретательную драму о том, как рискованно в Китае влюбиться в девушку с режимного объекта; в последней сцене этот фильм напоминает «The Conversation» Копполы, в финале которого Гарри Кол оторвал все половицы в своем доме в поисках жучков, только тут герой ползает по стенам или чуть ли не по потолку, подозревая в оных замаскированные видеокамеры; его прекрасная возлюбленная решила наконец вознаградить его за пылкость чувств и за опасности, в которые они его ввергли, но юноша уже охвачен паранойей и уже не слишком тянется к той, кого совсем недавно отчаянно вожделел, даром что она разделась догола и собирается прилечь. Еще посмотрел главный датский блокбастер уходящего года, про который не стоило бы вообще и говорить, если бы он не заставил меня вспомнить очень нравящуюся мне легенду о том, как когда-то даным-давно на «Днях советского кино» именно в Дании на одном из сеансов зал взорвался хохотом после эпизода в каком-то советском фильме, в котором кто-то пытался поворачивал вентиль на кране, а вода из крана не потекла; аудитории это показалось комедийным трюком, посрамляющим чуть ли не Чарли Чаплина, хотя в действительно речь шла о сугубо реалистической драме; датчане же просто не могли вообразить, что такое может случиться по-настоящему. Теперь я убедился в том, что между датчанами и русскими по-прежнему остается гигантская, так сказать, ментальная, пропасть, бездна непонимания; представьте себе, главная интрига в фильме «Час рыси» выстраивается вокруг ситуации, в каковой к человеку применяется — в режиме беспрецедентного исключения — вместо медицинского обслуживания духовное окормление; авторам истории явно кажется, что они придумали уникальный, совершенно эксклюзивный сюжет, и коммерческий успех этого фильма в Дании явно говорит в пользу того, что их расчет оправдался, но мне становится просто неудобно за них, поскольку они явно не подозревают, что существуют на не таком уж большом расстоянии от Дании огромные территории, в которых замещение богословием врачебных услуг является широкораспространенной рутинной практикой, настолько уже заурядной, что случаи, в каковых «Скорая помощь» везет больных не в больницу, а в церковь, никого уже сильно не удивляют. Еще я успел пожалеть Луи Гарреля, потому что подумал про него, что довольно сложно приходится в жизни актеру, у которого не только отец режиссер, но и его собственная женщина, причем тоже явно сильно — как и его отец — зацикленная на том, чтобы воспроизводить в своем кино историю своей жизни и историю своей семьи, причем если папа Луи Гарреля без конца исследует свое далекое прошлое, то спутница его жизни занимается реконструкциями собственного бытия, что называется, по горячим следам, и тоже не может обойтись без помощи Луи в этих практиках, то есть ему приходиться перед камерой проживать жизни не только своих папы и дедушки, но и свою собственную, причем последнюю — практически «с пылу, с жару». Нет сомнений, что Бруни-Тедески — охуенная, божьим даром помазанная тетка, но от «Замка в Италии» я совсем не в восторге; опять ее фильм прежде всего посвящен страху никого не родить вышедшей на финиш репродуктивного возраста женщины; фильм «Актрисы» мне в свое время пришелся очень по вкусу, но теперь я начинаю думать, что свояченица Николя Саркози принимается выглядеть «автором одной темы». Уже не разочаровал, а вовсе обескуражил меня «Параджанов»; рассказав биографию Сергея Параджанова путем линейного соединения нескольких о нем полулегенд-полуанекдотов, авторам поразительным образом удалось измельчить масштабы его личности практически до довлатовских; как бы ни были противоречивы мои чувства к искусству Параджанова, в любом случае, в моих глазах он такой участи точно не заслуживал. И предварившее показ фильма уведомление аудитории одним из его соавторов, что речь идет не о биографии, а о сказке, ничуть не смягчило для меня неприятность произведенного этим фильмом только что описанного мною эффекта; фокус обращения биографии сказкой мне в этом году показал Ходоровский, и на этом фоне создатели «Параджанова» выглядят особенно беспомощно и безвкусно. Впрочем, стыднее Киры Муратовой сейчас не вообразить вообще ничего; несчастная пожилая дама уже не в состоянии выдумать (или «приспособить») даже самой завалящей, как в ее последних фильмах, истории на полный метр, или даже нескольких коротких, которые можно было сострочить в один «большой набор», как она пристрастилась в последние годы поступать; теперь ее хватило только на совсем уж кратенький, удивительно тупой скетч, циклические импровизации в рамках которого нескольких актеров позиционируются, конечно же, не как обусловленная творческой немощью демиурга вынужденная архитектоническая мера, а как акт свободной воли, служащий новаторскому общему замыслу. Полный зал хихикает первые четверть часа, за следующие четверть уже утомляется (хождение по кругу с минимальной вариативностью крепко заебывает), и оставшиеся полтора мужественно терпит пытку; дикое напряжение висит в воздухе, но вслух никто не ропщет и даже почти никто не дезертирует; я хорошо понимаю, что Кира Муратова для огромного количества людей десятилетиями служит достаточно экономным способом содержать себя в штате «ценителей высокого искусства», то есть всего пара часов подвига усидчивости — и соответствующая репутация пролонгирована, причем особенно безусловно в том случае, если подвиг совершался в присутственном месте. Хорошо понимаю, но примириться с этой публикой так и не могу; хотел бы, чтоб она вся передохла