меня...

[sobolevtallinn]

...довольно сильно нервирует представление о документалистике как о едва ли не высшей форме киноискусства – мол, если игровое кино засчитать за золото, то документальное будет платиной; не такое броское, но при детальном рассмотрении куда более благородное. Мне куда ближе воззрения на этот вопрос, если не ошибаюсь, Альберта Серры, находящего, что игровое и документальное кино вообще относятся к двум разным сферам приложения человеческих усилий: первое является искусством, второе – средством информации. Я вовсе не считаю, что и тем, и другим не может успешно заниматься один и тот же человек; в истории кино есть столько категорически опровергающих такой тезис примеров, что с моей стороны было бы крайне глупо его оспаривать. Однако я нахожу, что прекрасно реализовать себя и там, и там получается лишь у тех людей, кто не обставляет свой приход из документального кино в игровое как попытку распространить свое гуманитарное влияние на более широкую аудиторию; существуют же режиссеры, работающие в документалистике, которые приписывают себе очень высокую степень социальной ответственности, поэтому они свои мотивации к съемкам игрового фильма склонны пояснять желанием обеспечить своей духовной миссии более значительный, так сказать, охват, – пусть и более демократичный формат высказывания они считают для этой миссии не особенно подходящим. Я думаю, что в большинстве подобных случаев имеет место лицемерие, потому что мне представляется, что главным критерием, по которому жизнь на самом деле распределяет режиссеров в документалисты и в «игровики», является богатство их воображения – качества, которое необходимо не только для придумывания впечатляющих историй, но и для нахождения для таковых изощренных форм изложения (под изощренностью я понимаю не цель, а такое средство, которое способствует более сильному эмоциональному воздействию произведения на его аудиторию). Режиссер игрового кино, снимающий документальный фильм, может испытывать риск перегрузить его искусством (и тем самым, возможно, ослабить доходчивость его информативного посыла), но эта проблема мне не кажется критической, потому что придержать свои способности человеку куда проще, чем изыскать в себе таковые, которых нет; поэтому куда печальней оказываются ситуации, в которых режиссер-документалист, делающий игровой фильм, обнаруживает в себе композиционное бессилие; тут себя надо не притормаживать, а, напротив, разгонять, а никаких ресурсов для этого вовсе и нет. Вот примерно такой случай, на мой взгляд, иллюстрирует собой хваленая «Жена полицейского» Филипа Гренинга, так сильно впечатлившая многих людей в Венеции; мне же она показалась безоговорочной капитуляцией человека, поставившей себe амбициозную задачу в трехчасовом формально игровом кинополотне высокохудожественно исследовать даже не знаю в первую очередь что – то ли психологические корни семейного насилия, то ли тонкую грань между любовью и ненавистью (по крайней мере, в том ее отрезке, насчет которого в русском языке сформировалось устойчивое выражение «бьет — значит любит»). С теми, кто обнаружил в этом фильме новаторскую методу, выдающийся визионерский эксперимент, новый авангардизм, у меня никакого согласья быть не может; я нахожу, что такой фильм мог получиться только у человека, который абсолютно не понимал, как ему снимать, а потому стал снимать как попало, маскируя вынужденность такого решения под свободный художественный выбор. Возможно, я не был бы так категоричен, если бы не видел когда-то еще более длинный фильм Гренинга про монахов, который мне кажется чем-то вроде результата монтирования показаний с камер слежения; найти для таковых наиболее выгодные места и суметь извлечь из накопленного ими «банка наблюдений» самые ценные — вполне, как я допускаю, достойная и требующая хорошего вкуса практика в документалистике, но даже достижение в ней совершенства оказывается вопиюще недостаточным ремесленным багажом для того, чтобы художественно преуспеть в создании художественного фильма. Таким образом, в горячих спорах сторонников и противников «Жены полицейского» я без тени сомнения примыкаю к лагерю последних; правда, я бы все-таки заметил, например, людям, высмеивающим Гренинга и одновременно боготворящих Беннинга (а фильм Гренинга про монахов как раз и выглядит таким, что его вполне мог снять и Беннинг), что если бы Беннинг однажды попробовал бы снять в полном смысле игровой фильм, результат едва ли вышел бы лучше. Впрочем, поставят на вид мне, Беннинг как раз этого делать не пробует, и на это мне возразить нечего.
          Тоже могла бы называться «Женой полицейского» другая немецкая (с нарративом, напротив, исключительно традиционным — линейней не придумать) драма о неожиданном пробуждении в бойце полицейского спеподразделения гомосексуальности, заставляющей его изменить беременной красавице-подруге с однополчанином (а еще она могла бы называться так же, как нынешний фильм Вармердама, потому что запутавшийся в своих сексуальных преференциях страж правопорядка носит фамилию Боргман). И девушка у Боргмана охуенная, и любовник роскошный, а вот сам Боргман — тупой и уродливый мужлан; я нахожу, что глупо двум красивым человеческим особям мучительно делить одну некрасивую, потому что куда умнее забить на нее и заняться друг другом; не верю, что чей-то неподходящий гендер может быть в таком случае совсем уж неразрешаемой проблемой. А в заслужившем в Берлине приз за лучшую женскую роль чилийском фильме «Глория» ограничивающим главных героев в возможностях наслаждаться главными прелестями жизнями фактором оказываются не их эротические предпочтения, а возрастные характеристики, но они, как могут, справляются, хотя все равно выглядят уже ходящими под ненадолго отложенным если не смертным, то назначающим им, по крайней мере, частичную немощность приговором; правда, незапущенная глаукома все-таки выглядит не столь мрачным прогнозом на старость, как Альцгеймер, который приходит на ум вместе с «Поэзией» Ли Чан Дона, на каковую, однако, «Глория» пусть и похожа, но при этом — вопреки этому сходству — вовсе не глупа и не занудна