несмотря...

[sobolevtallinn]

...на то, что боление за советских фигуристов было излюбленным развлечением в моей семье, впавшая в последние дни в особую немилость у российской оппозиции Ирина Роднина у моих родителей никогда не пользовалась любовью. Отцу, поигравшему до войны в волейбол за московский «Спартак» и оттого с тех пор болевшему всю свою жизнь (сознательную ее часть, завершившуюся лет 6 тому назад, сменившуюся не то чтобы бессознательной, но, по меньшей мере, безумной, в которой сейчас спорту как зрелищу уже места не находится) за «Спартак» во всех видах спорта, сформированные с участием Родниной (сначала с Горшковым, потом — уже при моей сознательной жизни — с Зайцевым) непобедимые пары казались чем-то вроде аналога хоккейного ЦСКА, всегда выигрывавшего не только советский чемпионат, но иной год — и все игры в нем, поэтому мой отец откровенно всегда желал, чтобы Роднина ебнулась на лед и ее бы обошла какая-нибудь другая советская пара (только если ЦСКА 1-2 раза в год обычно все-таки проигрывало, и иногда даже «Спартаку», то Роднина не падала никогда); правда, если конкурентами за олимпийское или мировое «золото» оказывались американцы или гэдээровцы, тогда папа все-таки желал Роднине и Зайцеву не падать (точно так же, как и болел всегда за хоккейную сборную СССР, составленную из ненавистных ему «армейцев», особенно — в матчах против чехов, что мне сейчас кажется особенно гадкой практикой). Мама же вслух никогда не желала, чтобы Роднина упала («это грех», говорила она), но на самом деле, уверен, про себя жаждала этого даже сильнее, чем мой папа, поскольку, как она всегда говорила, «Роднина зазнавшаяся и неженственная». Смешно сказать, но до того, как главными кумирами моей мамы стали итальянские певцы Аль Бано и Ромина Пауэр, таковыми была другая пара — конкурировавшая с Родниной-Зайцевым, но никогда их не обыгрывавшая Черкасова-Шахрай. Когда они выходили на лед, мама требовала от отца, моей сестры и меня (а также от своей матери — моей бабушки, которая была главным фанатом фигурного катания в нашей семье, но имела к нему специфический интерес, состоявший в перманентном порицании фигуристок за, мягко говоря, невеликую длину их юбок), чтобы мы начинали «держать кулаки». Марина Черкасова была совсем девочкой и казалась маме в перспективе как раз-таки образцом женственности (я так думаю). Еще маме нравилась пара Пестова-Леонович, а чуть позже — Першина-Акбаров, но любовь к Черкасовой-Шахраю была неперебиваемой. В итоге для моей мамы стала страшным ударом объявленная во время показательных выступлений на каком-то турнире новость о том, что Шахрай женился, и не на Черкасовой. Мама восприняла это как личное предательство и всем своим подругам жаловалась на то, что, буквально, «Кобель не дотерпел! Не мог пару лет подождать совершеннолетия Черкасовой! Это ж надо как приспичило!», причем она это говорила совершенно не стесняясь сестры и меня, хотя мне было, наверное, лет семь, а сестре — неполные пятнадцать. То есть ей даже в голову не приходило, что у фигуриста Шахрая его юная партнерша могла не вызывать никакого эротического желания, или даже что, наоборот, Черкасову Шахрай мог никак не привлекать; в каком-то смысле моя мама «пропагандировала педофилию», но ничего не могла с собой поделать: в ее представлении об идеальном мире Черкасова-Шахрай должны были после ухода Родниной-Зайцева из спорта перенять их корону и монополию, и при этом обязательно пребывать в статусе супругов. Не выгорело ни со вторым, ни, кстати, с первым, однако о Шахрае мама благополучно забыла (кто о нем вообще помнит!), а Роднину недолюбливает до сих пор, о чем неожиданно сообщила мне вчера по телефону, правда, не в связи с «антисиротской позицией», а по-прежнему в связи с внешним видом: «Роднину видела по телевизору, в Думе сидит, стала еще противней, чем была когда каталась, такая маленькая, а все равно вся такая мужеподобная»