премьер-министр Эстонии...

...Таави Рыйвас объявляет о готовности страны принять посильное участие в действиях союзников против «Исламского государства» и подчеркивает, что соответствующая решимость не будет поколеблена возрастанием для страны риска стать мишенью для террористических атак. Как реагируют на это заявление ватные слои населения Эстонии? Моментальными яростными проклятиями в адрес автора этого заявления, который, с их точки зрения, лезет не в свое дело и тем самым подставляет под угрозу их жизни; это ровно те же самые люди, которые ежедневно рукоплещут бомбардировкам российской военной авиации в Сирии и непрестанно славят хуйло за то, что он ее туда отправил. То есть никакого особого беспокойства насчет появления большого количества жертв исламистского возмездия среди населения России эти люди не испытывают, — во всяком случае, уж точно не такое, чтобы всерьез принимать его во внимание, когда речь идет об очередной «войне во славу русского оружия» или о том, что «зато с Россией снова всем приходится считаться». Однако стоит им примерить связанные с таким возмездием риски на себя, как тут же им становится вполне по вкусу идентифицирование их самих со страной, которая к войне в Сирии не имеет никакого отношения и гражданам которой никто за эту войну не собирается мстить; короче, это так удобно: исступленно поддерживать российские воздушные удары в Сирии и при этом и не жить в России, и не состоять в институте ее гражданства. Воистину: т. н. «сопредельная» вата даже еще подлее, чем «внутренняя»

PÖFF: Кладбище великолепия

ну а если говорить о «режиссерском проекте» применительно к Апичатпонгу Вирасетакуну, то в его новом фильме «Кладбище великолепия», наверное, можно различить такого проекта (удалив из него юношеское баловство про «Железную киску») квинтэсcенцию, поскольку в этой картине происходит окончательная интеграция «научного познания мира» с измерением «незримых сущностей», то есть «традиционная медицина» и мир духов в ней уже не просто мирно сосуществуют, но и буквально соединяются в одних координатах: происходит бесконфликтное наложение их юрисдикций друг на друга (временный госпиталь разбивается на месте древней усыпальницы, где некогда нашли упокоение воинственные тела, но не души, продолжающие незавершенные при материальной жизни сражения). Такое чувство, что Вирасетакун (сын врачей в буддистской стране) всю свою карьеру пододвигал одно к другому, так что насчет «Кладбища...» возникает соблазн констатировать, что «сдача проекта» прошла триумфальным образом (поклонникам Вирасетакуна не стоит кручиниться, поскольку, вероятно, он теперь возьмется за новый, который тоже может растянуться на множество фильмов; еще в Канне он признал, что с работой в родной стране, скорее всего, для него теперь покончено). Больше всего в этом до волшебности прекрасном фильме мне нравится сочетание в человеческом мировосприятии готовности совершенно рутинно воспринимать сверхъестественное и склонности при этом же за самыми естественными вещами подозревать их таинственную (конспирологическую) природу; скажем, когда в обеденный перерыв медперсонала в больнице девушка-психолог (обладающая телепатическими способностями, вплоть до перемещения в чужое «тело сновидения» или временного предоставления своего физического тела под управление чужим сознанием) рассказывает волонтерше-санитарке о том, что в предыдущей своей жизни она умерла очень рано, упав — в теле мальчика — с высокого дерева, рецепиентка этого признания ведет себя так же равнодушно, как если бы ее собеседница сказала, что у нее в детстве была ветрянка или корь, но вот когда эта же женщина из лучших побуждений дарит хворой волонтерше дефицитное лекарство, та начинает моментально подозревать дарительницу в работе на ФБР и чуть ли не в попытке ее вербовки. Даже материализация двух богинь, которым волонтерша без конца молится в местном храме и которые в сосудах человеческих тел приходят к волонтерше в больницу поблагодарить ее за многие щедрые подношения, очень ненадолго выбивает ее из колеи; справившись с первым шоком и тут же признав божественное происхождение своих визитерш, она спокойно начинает болтать с ними как со старыми приятельницами; но зато когда рядом с больницей рабочие начинают прорывать траншею для прокладки оптиковолоконного кабеля, первое, что приходит санитарке на ум, это что ЦРУ закладывает в ее деревне инфраструктуру для тотальной слежки. Правда, однажды сама волонтерша пошла на сотрудничество с американскими госорганами: прежде чем выйти замуж за американца, с которым она познакомилась на интернет-форуме, она «пробила» его биографию (на возможную причастность к террористическим группам) в американском посольстве в Таиланде. Однако даже соединившись в итоге в — причем очень счастливом — браке с американским подданным, она все равно продолжает подозревать госведомства США в осуществлении тотального контроля за каждой пядью поверхности земного шара; среди очень немногих зрителей, пришедших на первый фестивальный сеанс «Кладбища...» в Таллинне, очень ярко выделялся — ярко-оранжевыми брюками и манерным черным беретом — Артемий Троицкий, и я отчего-то сразу подумал, что от соответствующих сцен фильма он наверняка сразу провел параллели к значительному количеству своих соотечественников. Равно, как и, возможно, от той, в которой всерьез рассматривалась возможность лечить смертельные болезни — вроде рака или ВИЧ — с помощью медитации; в России, как хорошо известно, в последние годы все больше и больше становится людей, которые аналогичные надежды начинают связывать с молитвой.
            Зато навалом пришло народу на первый фестивальный сеанс «Сына Саула»; было тяжело поверить своим глазам, но валил народ на него с полными подносами попкорна, чипсов, мороженого и прочей традиционно продающейся в мультиплексах снеди. Честно говоря, я думал, что вслед за массовым приходом последует — вскоре после начала сеанса — и массовый исход, ибо я рассудил, что значительная часть аудитории выбрала себе фильм для просмотра не по критериям его темы, а исходя из уровня комфортности зала (то есть для разовой имитации своего приобщения к «искусству» предпочла привычные для себя декорации), но ничуть не бывало: никого концлагерь на экране не изумил, то есть явно ни для кого он не оказался неожиданностью, и стало ясно, что приобретенная перед фильмом закуска изначально планировалась именно «под Освенцим». Ну, перед фильмом такая ситуация мне показалась диковатой, а вот уже после сеанса мне никто вокруг таким уж прям чтобы кощунником не мерещился; вопреки содержащейся в большинстве аннотаций к «Сыну Саула» информации, никакой «демонстрацией кромешного ада» он мне не показался; скорее, этот фильм больше похож на тестовое — и сугубо техническое — упражнение в методе снимать кино довольно изъебистым способом, для которого концлагерный ад показался подходящей (опять-таки прежде всего с технической точки зрения) фактурой (хотя автор этого фильма и пафосно настаивает, что речь — в случае этого ада — идет о теме, которая по наследственным причинам не дает ему покоя). Помню, как на волне поощрения «Сына Саула» в Канне вторым по значимости призом возник новый повод для актуализации дискуссии на далеко не новую тему: допустимо ли делать нацистские (да и любые другие) лагеря смерти местом действия художественного произведения; помню, что я тогда для себя отметил, что никаких противопоказаний к тому не вижу, но при этом нахожу довольно похабной практикой представление таких фильмов в гламурных — вроде каннских — декорациях, с красными коврами и вечерними туалетами (ну, примерно как сейчас, хорошо понимая людей, офранцузивающих свои фб-аватарки, я, однако, не очень понимаю тех из них, кто при этом не меняет на них свои изображения с широкими улыбками). Однако, посмотрев теперь «Сына Саула», я вообще не вижу особого смысла рассуждать на эту тему: слишком ничтожный — прежде всего в художественном смысле — это фильм дает для таких рассуждений повод; несмотря на бесконечные трупы в кадре и газовые камеры, все равно Холокост присутствует во всей этой истории весьма формальным образом, — просто лишь как бюрократически заявленная в документации к фильму тема. Смотреть это кино тяжело вовсе не потому, что оно, мол, поражает глубиной экспонируемых в нем человеческих страданий; скорее, оно расстраивает абсолютной своей эмоциональной пустотой, выглядя результатом пусть усердной, но механической сборки. Если что и кажется — под впечатлением от этого фильма — не дававшим покоя его автору, то вовсе не какая-то генетическая боль и даже не нужда закрытия гештальта, а всего лишь амбиции экстерном пробиться в режиссерский топ-фестивальный пул. Ну, с этим юный венгр, конечно, справился.
           Еще одним вопиюще дурацким среди каннских призеров этого года фильмом оказались (это легко было предвидеть) исландские «Бараны», выигравшие секцию, в которой как раз был проигнорирован Вирасетакун. Пожалуй, среди всех многочисленных «новых волн», которые регулярно в новом веке регистрируются при многих национальных (или даже «провинциальных», как, скажем, в случае с квебекской) «авторских» кинематографиях, исландская кажется мне наиболее бессмысленной; это довольно дебильная, по-моему, практика, — поставлять многими годами на международный рынок бесконечные комические — и легковесные — вариации на темы традиционно складывающихся в отношении северных народов — апеллирующих к якобы присущему им дефициту темперамента — стереотипов, которые в случае исландского обеспечивают еще и дополнительное пространство для шутовского ужимничанья, — за счет того, что Исландия не только северный, но еще и весьма изолированный, а также малонаселенный край. Этих новых исландских режиссеров — пруд пруди, а снимают все они одно и то же, и точно так же (ничуть не хуже, но и не лучше), как возвышающийся над ними эдаким папочкой Фридрикссон, а также — уже старшим братом — Кормакур (окончательное поступление какового на наемную службу в Голливуд кажется мне даже разумным выбором, — в том смысле, что никаким там «искусством» он у себя дома никогда не занимался, так что ни через что переступать в себе и ничего «предавать» ему не пришлось, а снимая на заказ крупнобюджетные триллеры и боевики, он может хотя бы богатеть). Вот и «Бараны» точно такие же, — очередная деревенская комедия из жизни сельской коммунны, обитающей на «краю земли». Правда, ее отличает от типовой исландской продукции такого рода то обстоятельство, что в последней сцене этого фильма происходит резкая смена «регистра» и он очень неожиданно оборачивается трагедией, однако это «коленце» уже ничего не спасает; тот, кто как бы ни пыжился, не может тебя рассмешить, скорее всего, окажется тебя не состоятелен и шокировать