ПРО КНИГУ ЭКСТРАОРДИНАРНОЙ МУДРОСТИ И ИСКЛЮЧИТЕЛЬНОЙ КРАСОТЫ

в фейсбуке проанонсировал как «поэму в двух частях», хотя, конечно, на самом деле дробление вынужденное: просто целиком пост такого размера lj-сервис размещать отказывается. Так что «водораздел» там проводится по, так сказать, математической середине, а вовсе не по смысловой

А
Б

в мире нет ничего прекраснее Надежды Толоконниковой и Марии Алехиной

в последние без малого два года самое глубокое отвращение среди людей у меня неизменно вызывали те, которых с определенной долей условности можно было объединить под титулом «противники Pussy Riot», в диапазоне от самых непримиримых мракобесов до стоявших на позиции вроде «в тюрьму, конечно, за это не стоило, но считать этих дур героинями…». В последние же дни или даже недели я, однако, ощутил, что острота испытываемого мною омерзения к такой публике существенно притупилась; сначала я подумал, что эти люди мне просто надоели и что довольно глупо бесконечно находить источники ко вкусу в жизни в ненависти, испытываемой к невежественным скотам, тем более что как раз случилось такое во всех смыслах прекрасное событие, как освобождение участниц группы Pussy Riot из тюрьмы, которое также за эти без малого два года было самым сильным моим желанием. Однако вчера я довольно отчетливо осознал, что на самом деле-то я очень сильно поостыл в негативных чувствах к разнообразным вышеописанных взглядов мразям просто в силу того, что эти чувства оказались вытеснены из моего так сказать, текущего мировосприятия другими, причем вовсе не благодушными эмоциями в связи с тем, что девушки, которые восхищают меня на Земле больше всех других людей, находятся теперь на свободе. На ненависть к их хулителям у меня не достает больше времени потому, что сейчас мое сознание оккупировано изумлением, которое вызывают у меня их недавние защитники и сторонники, которые оказались не в состоянии вынести той данности, что слова и поступки Надежды Толоконниковой и Марии Алехиной, произнесенные и совершенные девушками в первые дни и недели на свободе, не совпали с теми, которые эти еще недавние практически фанаты Нади и Маши успели в отношении девушек нафантазировать. Короче, я даюсь диву: каким же непомерно высоким мнением о значительности своей жизни в последние без малого два года (проведенные, в большинстве случаев, у компьютера за моральными проповедями и политическими дискуссиями) нужно обладать, чтобы иметь наглость выступать с критическими оценками в отношении поведения на свободе людей, попавших на без малого два года в тюрьму за ослепительной красоты и исключительной важности деяние, и проведших это время в тюрьме так, чтобы даже из нее – несмотря на все личные риски – наносить «кровавому режиму» ощутимый урон. Признаться, в первые два дня после выхода Надежды и Марии на свободу я по своей наивности подумал, что самые противные и безмозглые существа в современной России – это Татьяна Толстая и Авдотья Чубайс, но теперь у меня даже и на них не осталось хоть сколь-нибудь значительных негативных эмоций, потому что все мои эмоции сейчас подчинены тому, чтобы поражаться неадекватности людей, успевших выработать на свободе за без малого два года свод моральных правил, которому Мария и Надежда должны были приняться неукоснительно следовать по выходу из тюрьмы. Вдумайтесь: пока Маша и Надя были в тюрьме, выдерживая феноменальный пресс, эта часть людей, которых теперь Надя и Маша несколько разочаровали, добилась лишь такого сомнительного достижения, как составление списка, как теперь принято говорить, нерукопожатных персон, с которыми ни один подлинный, а не фейковый оппозиционер, и в том числе, разумеется, Маша и Надя должны ни в коем случае не встречаться и чьих имен не упоминать в контексте возможного с ними сотрудничества. И вот теперь, когда они проделали такую титаническую работу по прояснению того, с кем можно иметь дело, а кем следует брезговать, вдруг появляются Надежда и Мария, на которых они так рассчитывали, и пускают чуть ли не все плоды их труда под откос, включая в свои ежедневники совещания с определенными в самые опальные фигурами, а некоторых из таковых обозначая даже как своих возможных партнеров или союзников по разнообразным общественным проектам. Началось все вроде бы с Собчак, что было еще вроде бы перевариваемо, но потом комплимент Ходорковскому, а потом… Честно говоря, я не очень понимаю, почему уже совершенно критический взрыв негодования случился именно вчера, потому что не могу взять в толк, как убогий дьяк Кураев может выступать в роли какого-то морального индикатора или рубикона, переступание за который оказывается чем-то безвозвратным, но факт остается фактом: я обнаружил, что именно вчера стали складывать оружие даже те, кто лично и совершенно бескорыстно сооружали в последние без малого два года Марии и Надежде сверкающий пьедестал, потому что именно в дьяконе Кураеве, оказывается, нужно различать предпоследнюю ступеньку над пропастью морального падения, потому что между ним и последней – конечно же, Навальным – ничего уже нет; кажется, считая после Кураева встречу Надежды и Марии с Навальным уже неизбежной и одновременно различая полную ее для себя непереносимость, даже самые исступленные поклонники Марии и Надежды готовы теперь отвести от них глаза. Мне это, признаюсь, кажется довольно дебильной реакцией, потому что я бы в такой ситуации предпочел бы призадуматься над тем, почему рассерженные горожане за проведенные Марией и Надеждой в тюрьме без малого два года не сподобились прогнать не то что Путина, но даже Навального, и принял бы часть личной ответственности за это на себя, сочтя свои антинавальные экзерсисы в элоквенции все-таки недостаточными усилиями для фактического низложения Навального с позиций номинального оппозиционного лидера; кроме того, я бы добавил, что в том, что за последние без малого два года других оппозиционных – и тем более не фейковых, а аутентичных – лидеров оппозиции в России так и не появилось, вина Навального, мягко говоря, не особенно и велика; появись такой лидер или лидеры, тогда, полагаю, именно их фамилии могли бы первыми приходить на ум в качестве возможных суппортеров правозащитного проекта людям, чье нахождение в тюрьме в последние без малого два года было сопряжено, среди прочего, еще и с инфоизоляцией, что может делать вполне понятной их неосведомленность насчет некоторых неблаговидных вещей, связанных с теми политиками или общественными деятелями, о каковых до своего заточения думать плохо у них оснований не возникало. Кстати, вот именно последним допущением, мне кажется, питаются популярные причитания вроде «А знают ли они, что этот Кураев про них…», «А знают ли они, что Навальный про них…»; а вот на это мне всегда хочется сказать – а не приходит ли вам в голову, что Надежде и Марии просто до лампочки то, что говорили про них и Кураев, и Навальный, и, допустим, какой-нибудь Немцов, если они сочтут возможным и с ним встретиться или, к примеру, назвать его пригодным к «сотрудничеству», просто потому до лампочки, что у них нет времени на анализ таких незначительных деталей и фактов, потому что именно эти девушки заняты в России самым – до безотлагательности – важным для нее общественным проектом, а именно – революцией, какие бы формы этот проект – например, правозащитную – на разных своих стадиях не принимал. Люди! Перестаньте быть моральными уродами! Выкиньте из своих сознаний составленные вами в романтическом настроении эфемерные дорожные карты, следующими которым Вам так хотелось различать Надежду Толоконникову и Марию Алехину; прекратите считать себя мудрее и тем более нравственнее их. Ничего прекраснее Нади Толокно и Маши Алехиной у России нет и, скорее всего, никогда не будет; нужно пользоваться этим уникальным активом, а не проводить исследования на предмет удостоверения его ценности. Ценность эта истинная и огромная, в подтверждение чего последними без малого двумя годами выдан вечный сертификат

я бросил...

...курить в июне 2002-го года, не выкурил с тех пор ни одной сигареты. Но пепельницы у меня во всех жилищах, в которых с тех пор мне довелось обитать, присутствовали; вот и в нынешнем имеется таковая, специально помещенная на балкон, где заходящие в гости курящие люди имеют возможность предаться своей возлюбленной привычке; думаю, в среднем где-то за месяц в этой пепельнице гасится один-два окурка. Но вот гостивший у меня только что несколько дней московский друг выкурил у меня на балконе за эти дни чуть больше сигарет, чем одну-две, и окурков в ней скопилось, скажем так, несколько. А потом случился дождливый день, а сегодня вот как следует подморозило, а прибраться на балкон я отправился только сегодня, и обнаружил, что пепельница теперь выглядит как произведение искусства, причем, пожалуй, гастрономического – примерно как какой-нибудь апельсиновый шербет в мишленовском ресторане. Подумал было уже, что эту красоту необходимо сфотографировать, а потом всем показать, но тут же себя одернул, рассудив, что фотографировать что-то похожее на еду так же вульгарно, как и фотографировать еду. А фотографировать еду – это, наверное, даже вульгарнее, чем целовать пепельницу