Hysteria

[sobolevtallinn]

германских режиссеров турецкого происхождения нередко попрекают избыточной сосредоточенностью в своих сюжетах на быте «родной» мигрантской среды; Мехмет Акиф Бюйкаталай в своем втором полном метре «Истерия», показанном на прошлогоднем Берлинале в «Панораме», к этим рамкам добавляет и другие, фокусируясь еще и на «кинопроизводстве», — это т. н. «фильм о фильме», в котором этнический турок снимает на своей немецкой родине при участии рожденной от турка и немки стажерки художественную реконструкцию трагедии 1993 года в Золингене. «Истерию» сильно портит, однако, вовсе не какой-то узкий социальный срез, а вот как раз неумелость попытки использовать жанровую обертку для «актуального» заявления; этот психотриллер с детективной интригой в конце концов захлебывается в клишированных решениях и поворотах и принимается выглядеть уже «чистым жанром», только, увы, как часто бывает в таких случаях, еще и довольно низкого качества. Начинается все довольно ярко, режиссер снимает сцену на пепелище, в ней участвуют современные арабские трудовые мигранты (часть из которых, правда, в своих родных странах соприкасалась если не с кино, то с театром), и выясняется, что во время постановочного пожара в ангарно-павильонных условиях был сожжен Коран; поначалу это никого не возмущает, потому что группа арабов (за вычетом только шофера) совсем не религиозна, и один из нанятых в актеры юношей под одобрительные смешки товарищей и на фоне собственного тщеславного смущения заслуживает комплименты за то, как правдоподобно он изображал перед камерой негодование. Однако уже на следующий день начинается какая-то чертовщина; настроение арабов вдруг резко меняется, они всерьез намереваются устроить режиссеру из-за Корана «отмену», пожаловавшись в спонсирующий проект Минкульт, а с ассистенткой, которая должна отвезти отснятые пленки (режиссер решил для пущей аутентики снимать свой фильм средствами, привычными в 1993 году) в квартиру режиссера и его сожительницы-продюсерши, случается такой «поланский морок»: сначала у нее пропадают ключи от этой квартиры, потом у нее воруют пленки, потом ее терроризируют телефонными звонками и даже, возможно, собираются, убить… Увы, искусно греть саспенс у Бюйкаталая долго не получается, и он впадает в грех такого избитого детективного приема, как поочередно экспонировать обилие дурных намерений абсолютно у каждого из вовлеченных в интригу персонажей, включая даже тех, которые поначалу выглядели исключительно порядочными. Скелеты в шкафу есть у всех, и у арабов, и у режиссера с продюсершей, и даже у стажерки; каждый из них все время рационально или иррационально лжет, и на чью-то попытку кого-то разоблачить сразу следует «симметричный ответ», и финальная сцена, в которой под одной крышей собираются все «подозреваемые» (в краже, в страховой афере, в написании анонимок, а, может, и в приготовлениях к чему-то совсем ужасному) и когда — по законам детектива — правда должна всплыть наружу, выливается в такую тупую и вульгарную метафору, что — еще и из-за вдруг прирастающих гипертрофированной театральностью диалогов — становится немного неловко за совсем потерявших чувство вкуса создателей этого зрелища. Особенно дурно решена в этом кино именно арабская линия, потому что вся кампания переселенцев оказывается утрированно интеллектуальна, и самый бородатый и на вид «неевропейский» из них, как в конце концов выясняется, сам имеет привезенные с родины кинорежиссерские амбиции, и даже успел увлечь продюсершу, с сожителем которой он ссорится, своим оригинальным сценарием. Все, повторюсь, должны оказаться плохими, и пусть этот араб, судя по всему, справедливо корит немецкого турка за то, что тот снимает фильмы, помогающие Европе успокоить свою совесть, сам он, вероятно, тоже сраный конъюнктурщик, который мечтает продавать на том же рынке другой товар — мигрантскую боль. Все это выглядит так, что режиссер Бюйкаталай несколько мелочно портретизирует дурные нравы той части «профессионального цеха», в которой он сам варится, и это автоматически измельчает и его амбицию поставить современной Европе диагнозы на куда более широких и, можно сказать, универсальных уровнях. В общем, поначалу весьма занятно, потом все хуже и хуже, и в финале — совсем уже дрянь; с другой стороны, это кино ничуть не дурнее отделывавшихся некоторыми артхаусными деталями, но по существу — абсолютно мейнстримных картин самого известного из возделывавших тему «стыка» немецкой и турецкой культур кинорежиссеров, Фатиха Акина… Конечно, я упоминаю об этом только ради того, чтобы напомнить, что после многих таких дурацких фильмов Акин вдруг отвлекся от турецкой общины, да и заглянул на небольшую глубину в историю своего фактического родного города, Гамбурга, и неожиданно снял волшебный, выдающийся фильм, того редкого для XXI века калибра, когда рождается «мгновенная классика»; пока я совсем не вижу в авторе «Истерии» потенциала снять свою «Золотую перчатку», но пример последней показывает, что, как говорится, «Дух веет, где хочет». Я когда-то много насмехался над Акином, а потом он сделал чудо, и это породило у меня эдакий «комплекс неподстеленной соломки», побуждающий меня слишком жирные кресты больше почти ни на ком никогда не малевать