Romería

[sobolevtallinn]

посмотрел еще один фильм из главного конкурса прошлогоднего Канна, Romería Карлы Симон, несколько лет назад выигравшей в Берлине «золото» с зануднейшим «Алькарасом»; новое ее кино не слишком занудное, но все равно дурацкое, хотя и отмечено вроде бы небанальным решением — рассказать о трагедии первого поколения жертв спид-эпохи не через прямую ее реконструкцию, а через ретроспективную «оптику», установленную в более поздних временных координатах, — в данном случае буквально глазами следующей генерации, потому что в центре истории — девушка-подросток, выросшая ввиду раннего осиротения в приемной семье, и совершающая в 2004 году нечто вроде паломнчичества — из Барселоны в Виго — в родовое гнездо своего биологического отца, скончавшегося от СПИДа в 1992-ом; про биологическую мать понятно, что она прожила подольше отца своего ребенка, и, видимо, в самом финишном створе жизни, в отличие от него, избавилась от героиновой зависимости (можно предположить, что приемная семья позволяла ей видеться с дочкой). Девушка Марина (Карла Симон сама говорит, что это полуавтобиографический фильм, потому что она одолжила своей героине свою «линию судьбы», но отделала оную очень многими вымышленными деталями) весьма заинтересована в прояснении для себя портретов своих биологических родителей, но все-таки у нее есть и не сентиментальная, а практическая мотивация в этой генеалогической экспедиции: для того, чтобы получить университетскую стипендию (она собирается, разумеется, изучать «киноискусство»), ей нужно сначала получить нотариально заверенный документ о своем происхождении, что невозможно без участия дедушки и бабушки; для тех, однако, такая просьба оказывается болезненной, и не потому что они боятся, что новая родственница их оберет (дедушка сразу предлагает решить проблему так, что стипендию он выплатит внучке сам, и протягивает внучке толстый конверт с кучей денег), а просто в силу мучительности воспоминаний о временах, своим поведением в которые они не слишком гордятся, — общество тогда стигматизировало страдальцев от дурной болезни, и папа с мамой не придумали ничего лучше, чем запереть на несколько лет спидозного сына-торчка, так сказать, в «дальней комнате», рассчитывая таким образом несколько снизить репутационные для себя издержки. Меня очень занимает вторая половина 80-х как историческо-культурный слой, СПИД-проклятие — его не то что неотъемлемая, а почти что «стилеобразующая» составляющая, но высоко оценить фильм Карлы Симон у меня не получилось по двум причинам: во-первых, «искренность» и «непосредственность» внучки Марины «сервированы» зрителю с такой категоричной комплиментарностью, что, мол, он обязан ею очаровываться, а у меня это никак не выходило, потому что Марина «решена» точь-в-точь с таким сосредоточенным пристрастием, с каковым с женскими образами обращается непереносимый мною на дух испанский «живой классик» Хулио Медем, во-вторых, изрядно «опрощает» историю то, что родители Марины вырисовываются — на фоне противоречивых о них «показаний» — вовсе не «фигурантами» какой-то художественной богемы, павшими жертвами модных среди ней разрушительных соблазнов, а воистину просто нариками, потому что какие-то художественные таланты у них, похоже, были ими самими навоображенными, — мама Марины, кажется, хотя бы мнила себя модельером, а папе было лень даже придумать для себя какое-то призвание и дар, и его «практики» в основном сводились к компартивированию приходов от разных типов расширителей сознания, — в некотором роде это такая «опоздавшая молодежь», эдакие отложенные хиппи, к которым у меня нет ни малейшей исторической симпатии. Точнее, это как раз было бы вполне интересно — экспонировать исторический срез реальности, в котором «высокий» недуг получает такое распространение, что начинает косить кого ни попадя, но Карла Симон явно страдает избыточной романтизацией своих героев, потому что в тех фантазийных сценах, в которых словно севшая в машину времени Марина может посмотреть на своих родителей не только со стороны, но и практически в упор, они выглядят прямо-таки эмблематически олицетворяющими свою эпоху деятелями, то есть простой галисийский моряк масштабируется до кого-то калибра Мэпплторпа, — может, это была себе и ничего затея, но реализована она как-то совсем уж глупо. Сама Карла Симон говорила в Канне про то, что ей было важно отдать уважение жертвам первых волн СПИДа как людям, не поплатившимся за невоздержанность в каких-то своих пороках, а позволившим своими выдающимися художественными экзерсисами сделаться западным — и не только — социумам значительно свободнее и человечнее. Тут я с ней совершенно согласен, потому что тоже считаю, что наркотики и сексуальная анархия были важнейшими топливными ресурсами ни много ни мало эволюции, но меня расстраивает то, что в поддержку этой исторической данности она высказалась как-то слишком и попсово, и клишированно; с одной стороны, это очень благородно — в текущих исторических реалиях выступить адвокатом тому, что снова сделалось нормой маргинализировать, но беда в том, что эта защита строится на такой наивистской аргументации, что на ней, сдается мне, получится оттоптаться даже у посредственных прокуроров