2551.03: The End

[sobolevtallinn]

посмотрел последнюю часть грандиозной трилогии Норберта Пфаффенбихлера и как раз на ней отчего-то вдруг мне впервые пришло в голову, что нашумевший уже порядочно как лет назад фильм Мирослава Слабошпицкого «Племя», жуткая социальная драма о насилии в украинском интернате для глухонемых, отчасти могла быть и оммажем автора эпохе немого кино, — когда смотрел его в свое время, ничего подобного не воображал, а сейчас вдруг подумал, что найти способ или, точнее, «обоснование» для того, чтобы отобрать у героев речевой дар — это всегда может быть попыткой поближе вернуться к «сермяжной» сути кинематографа. Пфаффенбихлер делает это путем футуристической антиутопии, и хотя это едва ли столь широкий шаг в будущее, чтобы воспринимать название как время действия (кажется, Пфаффенбихлер сказал, представляя последнюю серию в Роттердаме, что с 2551 начинаются почтовые индексы в австрийском регионе, где он живет, и никаких других смыслов искать не стоит), но это явно картина мира после какого-то существенного кризиса, заставившего человеческий род мутировать, в том числе и в направлении атрофирования речевых навыков. Это уже не вполне люди, а, скорее, антропоморфные подобия животных, часто еще и скрытые за одной или несколькими масками, среди прочего практикующие каннибализм (ну, или если они уже не совсем хомо сапиенсы, то просто поедание особей своего вида), но тоталитарное устройство их существования хранит в себе многие приметы сегодняшнего дня, предлагая пугающие параллели не только с современной формой русской охранки, но и, допустим, с головорезами ICE. В первой серии, если вы помните, ничуть вроде бы не менее подлый, чем все вокруг, шрекоподобный питекантроп во время массовой резни чуть ли не случайно спасал ребенкообразное существо, неожиданно прикипал к нему сердцем и проникался огромной за него ответственностью, во второй, будучи разлученным с ним, проходил все круги ада, чтобы его найти и с ним воссоединиться (пока похищенное системой дитя муштровалось в патриотическом лагере, — не думаю, что Пфаффенбихлер думал при этом про путинъюгенд, но там были просто мистические «попадания»), в третьей, уже самой анархичной, встроившийся в репрессивный аппарат повзрослевший «найденыш» помогает попавшему в жернова системы своему спасителю избежать казни (в тюремных крематориях сжигают заживо) и даже выползти из острога, но хорошего конца у этой истории, конечно, быть не может. Получается так, что у Пфаффенбихлера получилась поэма о человечности, высшим маркером которой становится родительский долг по отношению к — даже не к кровному — детенышу; во второй, «порнографической» части, мутанта ненадолго отвлекает от него «романтическая интрижка», но в итоге долг берет вверх над похотью, — не то чтобы это сервировано как рецепт регенерирования вида после промежуточного финиша «земного проекта», но на определенный вектор необходимого развития все-таки указывает. «Первичный» уровень возникшей вокруг сенсационного продукта — и его особой «техники» — экспертизы корреспондирует, разумеется, о сведении в одной точке Чаплина и Линча, чуть более глубокий — о скрещивании Шванкмайера с Мэддиным, ну а я, конечно, заподозрил в австрийском прогрессоре фаната не только Ноэ, но даже Тарра, потому что когда смотрел на пфаффенбихлерова безлицего ребетенка со странной мумией в руках, не мог думать ни о чем другом, кроме как о маленькой Эрике Бок, таскающей за собой кошачий трупик