Chorus

[sobolevtallinn]

на старте квебекского фильма «Хор», мировая премьера которого состоялась на Берлинале-2015, педофил предпенсионного возраста, уже отбывающий 15-летний тюремный срок, по своей доброй воле делает признание в самом страшном из своих преступлений, в котором его не только не изобличили, но и никогда не подозревали: в совершенном 10 лет назад убийстве 8-летнего мальчика, которого он сначала похитил, а спустя несколько недель задушил у себя дома подушкой. Вполне возможно, что образ этого преступника был вдохновлен «Нимфоманкой», в которой Шарлотта Генбсур разоблачала скрытые педофильские наклонности в добропорядочном гражданине, который эти наклонности всю жизнь успешно не только скрывал, но и подавлял, ни разу не позволив осуществить на практике то, о чем постоянно грезил в своей голове. Педофил Жан-Пьер в «Хоре» в этом смысле не преуспел, но из его добровольного признания в преступлении следует, что он отчаянно боролся с жаждой его совершить: он держал в себя руках тогда, когда прелестный 8-летний мальчик сам вызвался помочь собрать ему бейсбольные мячи, не поддался соблазну и тогда, когда ребенок стал просить его помочь сломать велосипедный замок, от которого он потерял ключ, и лишь когда мальчик, от которого педофил уже практически улепетывал, стал просить подвезти его домой (поскольку, оставшись без велика, не хотел идти пешком), воля педофила дрогнула: он пустил ребенка к себе в автомобиль, но отвез не к нему, а к себе домой, где сделал из него пленника и сексуального раба, а спустя некоторое время замочил, потому что заметил, что в заточении ребенок стал дурнеть; педофил, по его словам, больше всего в жизни ненавидел уродство, а поэтому не смог терпеть его проявление рядом с собой. «Он стал бледным, как цветная капуста; я не мог этого выносить!» – такое объяснение своей безжалостности привел педофил на допросе у иссиня-черного – скорее, как баклажан – следователя. Педофил выглядит очень колоритной персоной, но, к сожалению, двум сценам (в самом начале и ближе к концу фильма) с ним отводится не более 5 минут в этой полуторачасовой картине; она сосредотачивается на моральных терзаниях родителей умерщвленного ребенка, расставшихся вскоре после его таинственного исчезновения и вынужденных спустя почти 10 лет встретиться ввиду «новых открывшихся обстоятельств», – для участия в вытекающих из них юридических и погребальных процедурах. В этих родителях как раз нет ничего интересного; их характеры абсолютно театральны, сложившиеся в годы разлуки друг с другом жизненные обстоятельства совершенно – в дурном смысле этого слова – выморочны; в результате история, которая проектировалась как разрывающая зрительские сердца, не способна их даже – если только зритель, как я люблю в таких случаях говорить, не впечатлительный идиот – тронуть. Что ж, это не новость, что личности преступников гораздо более интригующи, чем личности их – прямых или косвенных – жертв