TAXI

бесчисленное количество раз в искусстве предпринимались попытки оправдания «лжи во спасение», а вот Джафар Панахи своим искусством актуализировал замещение в этой формуле лжи лицемерием, только соответствующая дискуссия перенеслась из его собственно искусства в комментарии к нему, а в роли повода для поддержания ее остроты стало использоваться не содержание этого искусства, а его качество. Я хочу сказать, что наложенный властями Ирана в отношении Панахи 20-летний «запрет на профессию», безусловно, вероломно дискриминирует его личную свободу, также бессовестно уязвляет интересы борьбы за права человека (в частности – за гендерное равноправие), которую Панахи мужественно ведет в Иране художественными средствами, но при этом очевидно, что этот запрет не наносит абсолютного никакого ущерба кинематографу и никак не обедняет мировое киноискусство, потому что практически никаких художественных достоинств у фильмов Джафара Панахи никогда не проявлялось. Поэтому когда «мировое киносообщество» в своих акциях по выражению солидарности с Панахи отмечает его заслуги в русле политического диссиденства, я абсолютно разделяю пафос соответствующих петиций и заявлений, но вот когда о Панахи в этом же контексте принимаются упоминать как о значительном художнике, я каждый раз начинаю про себя надеяться на то, что за такого его на самом деле никто не держит, и что это невоздержанное – и, конечно же, абсолютно лицемерное преувеличение – используется исключительно с гуманитарными назначениями. Разумеется, я приветствую факт неизменного присутствия обличения всех несправедливостей ретроградного исламского мироуклада в иранском обществе в фильмах Панахи, но меня всегда удручало то обстоятельство, какими грубыми мазками он пишет картины мира, на который справедливым образом считает необходимым смотреть сверхкритически; в общем, я нахожу, что когда искусство впрягается за святое дело защиты чьих-то попранных интересов, но делает это недостаточно талантливо, то речь может идти о демьяновой ухе, – в том смысле, что к реальным масштабам допускаемой в отношении какой-либо группы людей дискриминации может в т. н. «свободном мире» возникнуть недоверие, хотя попытавшийся стать адвокатом «униженных и оскорбленных» художник был вовсе и не лжив, а только лишь бестолков. Пожалуй, в последних трех снятых Панахи уже на нелегитимных основаниях фильмах эта бестолковость не предстает столь очевидной, потому что она смягчается в глазах зрителя в силу его информированности об ограничениях, с которыми столкнулся автор фильма при его «производстве», так что, например, невоздержанная театральность некоторых разыгрываемых скетчей в том же «Такси» может выглядеть следствием сознательного художественного решения, а не органического разлада со вкусом и разумом, но зато обильное – опять-таки, по понятным причинам, вынужденное – присутствие в этих фильмах самого Джафара Панахи становится уже не примиряющим с этими фильмами, а отвращающим от них фактором, потому что принятый им в этих фильмах образ настолько невыносим, что практически исключает возможность искреннего сочувствия режиссеру и желания его поддерживать, ибо с лица Панахи в этих фильмах практически ни на минуту не сходит добродушно-снисходительная гримаса, абсолютно точным эквивалентом которой – по крайней мере, понятным в зоне юрисдикции российского телевидения – выступает «улыбка Петросяна». Уверен, что у многих людей возникают соблазны провести определенные параллели между снятыми «под домашним арестом» Панахи фильмами-автопортретами и знаменитым «Арираном» Ким Ки-Дука (подпольное распространение пиратских двд-копий фильмов которого в «Такси» предстает в качестве одной из форм антишариатского сопротивления), но в моем сознании самая точная рифма и от «Такси», и от «Это не фильм» прочерчивается к микросегменту альманаха «У каждого своего кино», снятому Нанни Моретти (справедливости ради, еще в миллион раз более бестолковому, чем Джанар Панахи), в котором итальянский каннский чемпион с точно такой же «улыбкой Петросяна», что называется, «трет» за подлинное киноискусство, цитируя собственное творчество, а в конце своего спича как раз таки снисходительно-добродушно смиряется с тем, что его младший сын отказывается смотреть папины фильмы, но зато требует сводить его на «Матрицу». Конечно, не поставим абсолютного знака равенства между Моретти и Панахи; все-таки печальная улыбка у первого адресована естественному упадку у человечества вкусов, а у второго – искусственно насаждаемому (в одном из «срезов» человечества) диктату нравов, и если Моретти в большей степени – невольно для себя – кажется просто сожалеющим о недоступности для своих фильмов сопоставимых с блокбастеровыми сборов, то Панахи воистину находится на настоящем фронте вечной борьбы тьмы и света, и несет за свое принятие стороны последнего в ней существенные издержки, мужественно принимая на себя все связанные с такой позицией риски, так что в его ухмылке над «широкими массами», сохраняющими верность подлинной тьме (а не уже безобидно смотрящемуся на ее фоне Голливуду), вроде бы проще различать как раз самые достойные смыслы. Но иногда случается так, что антропологический фактор при рассмотрении некоторых явлений вопреки всякой логике наотмашь перебивает идеологический; короче, становиться похожим на российского стэнд-ап комика Петросяна нельзя даже случайно (и даже с благородными мотивами)