об ощерившихся

многих в России удивляет то обстоятельство, что среди россиян, не имеющих на территории Украины ни близких родственников или друзей, ни даже самых завалящих имущественных интересов, исключительно широко распространены случаи крайне обостренного внимания к современным украинским событиям, возникшего еще в конце прошлого года на почве сильнейшего негатива этих людей по отношению к Майдану и поддерживаемого нынче на фоне убежденной поддержки ими так называемых «ополченцев». Почему такая тенденция наблюдается среди жителей России, я домысливать не хочу, а вот что касается подобных же настроений среди русскоязычных жителей Эстонии (огромное количество которых никогда не бывали ни на западе, ни на востоке Украины, что не мешает им важно декларировать, что запад – фашистский, а восток – так сказать, «сопротивление»), то насчет происхождения их соответствующих позиций в моей голове даже не то что имеются некоторые догадки, а присутствует предельная ясность. Короче, я уверен в том, что эти люди глубоко разочарованы тем, как сложилась их жизнь, и предпочитают вину за ее вопиющее несоответствие их былым надеждам возлагать не на себя и на собственную бестолковость, а на мифические «притеснение» и «дискриминацию», которым якобы они в последнюю четверть века подвергались со стороны эстонцев и избранных эстонцами правительств. Поклонение этому фальшивому культу позволяет этим людям сохранять свое самолюбие в тешимом состоянии, и при этом основообразующая для этого мифа модель конфронтации угнетателей и угнетенных оказывается настолько определяющей сознание этих людей, что они вообще не могут без нее смотреть на мир; в каком разрезе и в каком месте бы они на него не взглянули, они обязательно эту конфронтацию обнаружат, выделят в ней оскорбляющую и оскорбляемую сторону, и, наконец, твердо выскажут свои симпатии последней. Естественно, идеальной ситуацией для них оказывается та, в которой в угнетаемые определяются русские или русскоязычные, а в угнетатели – представители наций, некогда, если так можно выразиться, патронировавшихся пресловутым «русским миром»; это приветствуемое условие, но не обязательное, потому что в принципе для того, чтобы определиться, на чью сторону в каком-либо конфликте (когда реальном, а когда и существующем только в воображении этих людей) им встать, этим людям достаточно разобраться, кого в нем, по их ощущению, поддерживает (сиюминутно или — еще лучше — «исторически») Америка, и, соответственно, виртуально расположить себя напротив ее вероятных протеже и рядом с теми, кто им оппонирует (без Америки им трудно обходиться, потому что они, разумеется, не готовы признать, что их так называемое угнетение ничтожными эстонцами состоялось без суппортирования последних самыми могущественными в мире – в их системе геополитических координат – силами зла, традиционно конкурирующими по всей земле за сферы влияния с «русским миром» и стремящимися везде подавлять его «очаги»). Надо ли говорить, как идеально вписывается в эту матрицу война в восточных районах Украины; «хунта» этими людьми уверенно отождествляется с местными «титульными» (как принято называть среди них эстонцев), а «ополчение» – с ними самими, людьми, страдающими от крупнейшей, по Путину, «геополитической катастрофы ХХ века», разработанной и спровоцированной, разумеется, ЦРУ и Пентагоном. Никакие, даже самые очевидные свидетельства, указывающие на главенствующую роль России в развязывании войны на украинской территории (в том числе даже и те, которые сама Россия не опротестовывает), не заставят этих людей проапеллировать к здравому смыслу и не позволят им согласиться с тем, что в ситуации с Украиной олицетворением мирового зла выглядят вовсе не США; напротив, активная вовлеченность в восточноукраинскую коллизию российских военных только воодушевляет эту публику, отвечая ее чаяниям о восстановлении в мировом порядке режима многополярности в привычных по временам холодной войны параметрах и подогревая в них мечту о наставании однажды часа великого заступничества «русского мира» за всех русских, рассредоточенных поблизости от его границ, но с их внешней стороны. Не знаю, удалось ли мне выразиться достаточно понятно, но, в общем, в свете всего изложенного надеюсь на то, что всем абсолютно ясно, что в сильной увлеченности украинской темой современных русскоязычных эстоноземельцев для меня нет абсолютного ничего загадочного; напротив, мне все тут ясно, как божий день.
          Однако из всего вышесказанного мною вовсе не следует, что я рассматриваю Эстонию как страну, в которой может — хотя бы в какой-то степени — повториться «украинский сценарий»; нет, на этот счет как раз у меня нет никакого беспокойства. И дело тут даже не только в выгодно отличающем эстонские позиции на земном шаре от украинских членстве Эстонии в НАТО; просто тоже ясно, как божий день, мне и то, что те чаяния и те мечты существенной части эстоноземельцев, о которых я только что сказал и которые служат едва ли не главным источником их жизненной энергии, эти люди вовсе не хотят на самом деле увидеть осуществленными, воплощенными в реальность, и вовсе не потому, что, мол, несбывшаяся мечта дает человеку больше вдохновения, чем исполнившаяся (ну, по логике, воспетой когда-то решившимся нынче — после десятилетия постыдной жизни — на окончательное перемещение себя в стан «врагов Кремля» и «друзей Украины» российским певцом-сочинителем Макаревичем: «вот мечта не снижая полета до заветной цели достала но достав воплотилась во что-то и мечтой уже быть перестала»). Нет, к воплощению своей мечты о приходящем к ним на помощь «русском мире-заступнике» эти люди не готовы вовсе не потому, что оно лишило бы их возможности и дальше сладостно мечтать, а из-за того, что когда этот вопрос переносится из риторической плоскости в практическую, эти люди оказываются вынуждены отдать себе (пусть и не вслух, а «про себя») отчет в том, что в реально ступившем на эстонскую землю русском солдатском сапоге они различили бы не материализацию своих сокровенных грез, а, напротив, чудовищный кошмар, о рассеивании которого они бы стали денно и нощно молиться. Я ничуть не сомневаюсь в том, что среди значительной (но не абсолютно доминирующей, конечно, как гундосит российская пропаганда) части населения восточных регионов Украины действительно перспектива их российской аннексии могла восприниматься с энтузиазмом — до тех пор, пока тамошние жители не увидели на улицах своих городов и поселков отрекомендовавшее себя русскими освободителями бандитское зверье; в случае же с эстонскими русскими (ну, естественно, я рассуждаю о существенной их части, а не о всех, но не вижу смысла каждый раз это уточнять) ни о чем подобном говорить не приходится, потому что даже самые дегенеративные из них, что вешают в своих машинах колорадские ленты и ходят по улицам в майках с символикой российского или даже советского государства, пришли бы в жуткое замешательство, если бы каким-то образом перед ними замаячила бы реальная перспектива обнаружить в привычной среде своего обитания шастающих с автоматами громил из Нижнего Тагила или Старого Оскола; уверен, что перед лицом такой угрозы они с радостью согласились бы до конца своих дней ходить завернутыми в эстонские триколоры и хором петь «му исамаа он мину арм» (и быть даже не «вторым сортом у себя дома», как они жалуются сейчас миру, а даже сто первым или четыреста четвертым), если бы это было альтернативой всамделишному «возвращению хозяев». Демонстративно критикуя вкус «европейского пирога», эти люди на самом деле недовольны не самым пирогом, а той ситуацией, в которой – как им кажется – вокруг много кому достаются куда большие — чем им самим — его куски; однако при их столкновении с реальной угрозой оказаться переведенными с этого пирога на русскую баланду, все эти люди моментально примирились бы со своей нынешней долей и перестали бы завидовать регулярному обилию угощения на чужих тарелках; приученные к преимуществам цивилизации — даже ограниченные в доступе к ним — варвары могут лицемерно хвастаться своим варварским происхождением, но внутренне они совершенно не тоскуют по варварским порядкам и как огня боятся оказаться снова в зоне их юрсидикции.
          В чем я вижу свое собственное первостатейное отличие от таких людей? Ну, уж точно не в том, что я считаю себя — мол, на фоне этих-то болванов — толковым или «успешным»; ничуть не бывало, я тоже чувствую, что когда-то рассчитывал к своему нынешнему возрасту находиться совсем не в таких не столько даже социальных, сколько эмоциональных кондициях, как те, в которых я сейчас себя застаю. Однако, в отличие от людей, в отношении которых я был только что так красноречив, в том, что в моей жизни некоторые вещи к настоящему моменту необжалуемо и безвозвратно профуканы, я не склонен винить вообще никого, кроме себя; ну а если все-таки иногда и случается — при приступах малодушия или отчаяния — кого-то еще, то уж в любом случае в этом ряду нипочем не окажется эстонских государственных институтов. Как раз напротив; несмотря на то, что многое в устройстве современного эстонского государства мне не нравится, тем не менее, я в изрядном смысле ему, можно сказать, признателен за непреклонность его «европейского выбора»; пусть движение в соответствующем фарватере осуществляется этим государством часто по-черепашьи, под гнетом неизбежных постсоветских синдромов и на фоне бесстыжего преувеличения достигнутых на этом пути успехов, но, однако, в правильности избранного направления у меня нет никаких сомнений. Сейчас мне 41 год, сколько бы я не прожил еще — будет ли это еще 41 год, или, допустим, всего 41 день, я все равно предпочитаю называть этот предстоящий мне срок «остатком жизни»; с очень-очень давних пор мне всегда мечталось жить в Западной Европе, и если что меня при взгляде в свое будущее и вдохновляет, так это то, что остаток моей жизни будет мною проведен (поскольку я на 99 и 9 в периоде процентов убежден в том, что никуда никогда «постоянно» жить из Эстонии не уеду) в декорациях, которые очень приближены к тем, что я в советское время воображал себе как западноевропейские; пожалуй, я даже ощущаю себя не особенно-то их и заслуживающим, так что ситуация, в которой мне даже не пришлось перемещать себя в пространстве и при этом удалось обнаружить себя в среде обитания, если и не соответствующей моим давнишним идеалам, то, по крайней мере, к ним стремящейся, кажется мне чуть ли не подарком судьбы. Конечно, есть и то, что эту мою идиллию омрачает; это как раз полчища только что описанных мною вопиюще не гармонирующих с «европейскими пейзажем» людей. В этом самом месте я должен указать на то, что уже мое пристальное внимание к украинской революции и украинско-российской войне проистекает вовсе не только из отвлеченной жажды справедливости, распространяющейся на ситуации, к которым сам человек не имеет отношения; я все-таки должен признать, что страстно желая Украине одержать сокрушительную победу в войне над Россией, я все-таки держу в уме и то, что такая победа удовлетворила бы и мой персональный шкурный интерес. Нет, конечно, я полностью сознаю и на уровне «неприкладных» философских или этических категорий, что дело Украины в этой войне — абсолютно правое, кроме того, я не могу говорить, что меня ничего не связывает с Украиной на личном уровне, поскольку среди жителей этой страны есть такие, за которых в условиях вовлеченности этой страны в войну я переживаю и волнуюсь не только в «общегуманитарном», но и в «персональном» режиме; однако, невзирая на эти данности, я не могу отрицать, что победа Украины может существенно поспособствовать тому, чтобы мое существование (мой остаток жизни) сделалось бы значительно более комфортным. Дело в том, что, как, наверное, всем уже ясно, победа Украины в российско-украинской войне неизбежно повлечет за собой — в более или менее срочной перспективе, но обязательно повлечет — смену власти в России. Случится ли эта смена власти на фоне настоящего падения режима, или же на фоне всего лишь его реставрации под знаком формальных ребрендинговых процедур, но, вне всякого сомнения, российское общество в любом случае будет ожидать определенная либерализация, по крайней мере — в информационном поле; даже если предположить, что в России снова — как и четверть века назад — реставрация начнется одновременно с революцией, нет никаких сомнений в том, что российское телевидение будет ангажировано на пропаганду «новых ценностей», кардинально отличных от тех, что оно проповедует сейчас. Вполне вероятно, что западная цивилизация снова станет позиционироваться российским телевидением не как вражеская, а как достойная для подражания (а идея «третьего пути» для «русского мира» снова будет отправлена с глаз долой под нафталиновый слой); учитывая то обстоятельство, что российское телевидение является единственным источником, из которого значительная часть русскоязычного населения Эстонии заряжает свои мозги, можно не сомневаться, что этим людям придется каким-то образом переходить — в смысле информационного корма — на новый рацион. Разумеется, новая еда им не начнет нравиться сразу, а уж, если говорить откровенно, совсем по вкусу она не начнет им приходиться никогда, но это вовсе не означает, что они не примутся ее есть, потому что другого поставщика им не придет в голову даже искать; телевизор с включенным российским центральным каналом всегда будет оставаться в приоритетном праве на определение мировоззрения таких людей. И какой бы на хрен не сдавшейся не оказывалась бы для этих людей новая «перестройка», они вынуждены будут эмоционально как раз таки перестроиться в соответствии с формируемой ее архитекторами «повесткой дня», потому что, повторюсь, больше ни из чьих рук эти люди – в большинстве своем – инфокорму не примут. Что же произойдет тогда? Если каждый божий день те правовые и бытовые стандарты, в которых эти люди живут, голос в их телевизоре будет провозглашать достойными на них равнения, эти люди, пусть и не сразу и не без сопротивления, но потеряют волю к тому, чтобы своим поведением являть этим стандартам разительный контраст; может быть, тогда из эстонского общественного быта испарится этот крайне раздражающий меня эффект почти повсеместного и почти постоянного присутствия шумного мобильного табора, участники которого могут быть друг с другом и не знакомы, но прочно объединены друг с другом общей уверенностью в том, что присущая им при нахождении в публичных местах поведенческая модель не только не является нецивилизованной, но и даже мало-мальски никому не мешает. Слово «табор» мне просто показалось в данном контексте более подходящим, чем, например, «стая», поэтому не нужно делать на основании моего к нему обращения несправедливых на мой счет выводов; клянусь: даже самым приставучим цыганкам на улицах я радуюсь больше, чем суеверные люди на тех же улицах радуются трубочистам. Возможно, докучливость цыган не вызывает у меня никакого серьезного отторжения в силу того, что за цыганами мне никогда не мерещится никакой империи; к сожалению, этого нельзя сказать применительно к русским, особенно когда в определенные календарные (как светские, так и церковные) даты их охватывает в районах учреждений религиозного назначения или памятников военной тематики даже не избыточное воодушевление, а, можно сказать, неконтролируемая истерия; даже на запечатлевших ее видеозаписях мне не то что мнится за вурдалачьими ликами тень или там фантом империи; я каждый раз чувствую, что вижу ее – жаждущую восстановиться в своих территориальных и прочих правах – саму. Сами вурдалаки, как я уже говорил, так далеко в своих желаниях зайти оказываются не готовы (точнее, им хотелось бы, чтобы империя снова вызывала бы трепет перед ней, но при этом они в любом случае не желают оказаться в ее «лоне»), но от соблазна производить собою – хотя бы по «своим» праздникам – устрашающий эффект не увиливают; центральные каналы российского телевидения круглодично поддерживают в этом смысле их в постоянном тонусе. Люди заряжаются продукцией этих телеканалов как батареи; но если однажды на этих каналах вдруг прекратится культивирование православия и, скажем так, русского национал-патриотизма, то, если не сразу, то со временем в мозгах активных потребителей российской телеиндустрии в Эстонии обязательно начнут запускаться какие-то интенсивные реакции. Не знаю, химические или нет, но верю в то, что благодаря им эти люди если не начнут вести себя по-человечески, то уж, по крайней мере, перестанут вести себя по-скотски. Я бы жутко этого хотел; вот и получается, что украинские войска сражаются сейчас не только «за родину», но и в какой-то степени за мой бытовой комфорт.
          Думаю, совершенно понятно, что эта категория людей вызывает у меня ужас; возможно, мне теперь никто и не поверит, но я действительно часто ловлю себя на ощущении, что этот мой ужас оказывается в большей степени не презрительным, а, можно даже сказать, сострадательным. Воистину мое сочувствие к этим людям становится сильнее моего отвращения к ним в тем минуты, когда мне случается вообразить, как жутка социальная поза, которую они заняли в отношении окружающего мира; мне кажется, они находятся в состоянии, для которого в моем лексиконе не подыскивается более точного слова, чем «ощеривание». Конечно, это слово больше подходит скорее к гримасе, чем к позе, но это не так и важно; мне на самом деле кажется, что все эти люди каждую минуту своего бытия проводят в состоянии, которое отличает собак в те моменты, когда они только готовятся вербально — насколько это возможно для животных — выразить свой гнев, — рычанием или лаем. Но если собака начинает обычно злиться только при уже состоявшемся появлении в ее поле зрения (ну, или обоняния) источника ее раздражения, то люди, о которых я говорю, щерятся постоянно, даже когда их никто не достает; попросту говоря, их раздражает уже вся их жизнь, потому что они в каждый проживаемый ее миг чувствуют угрозы того, что, допустим, или госсекретарь США, или президент Еврокомиссии, или премьер-министр Эстонии выступит с осуждением за что-нибудь России; им приходится всегда быть наготове, чтобы сразу, как это случится, зарычать или залаять, — или в комментариях в интернете под соответствующей новостью, или — в случае преклонных лет щерящихся — хотя бы на лавочке у подъезда после новостной передачи. И, что самое для этих людей ужасное, этот способ общественных коммуникаций они применяют даже тогда, когда никто никак не покушается на «русский мир», — просто по инерции; например, как бы ни были едины члены одной семьи в своих политических взглядах, но это единство никак не отменяет возникновения внутри этих семей конфликтов по никак не связанным с политикой, а рутинным, бытовым поводам, но ощеривание стало уже для этих людей не просто привычкой, а застывшей маской на их ликах, и точно так же, как и на Обаму, Меркель, Ильвеса и Ансипа, они щерятся, рычат и гавкают на своих детей, родителей, внуков, сестер, братьев, соседей. Можете представить себе всю глубину кошмара такого существования?!
          Этот кошмар еще и усугубляется тем обстоятельством, что крайне мучительно щериться, рычать, лаять, но при этом точно знать, что никогда не позволишь себе никого укусить; кому-то из щерящихся это сделать уже — порой даже в буквальном смысле — нечем, а большинство просто отдает себе отчет в том, что переход этой грани повлек бы за собой для них уже полную социальную капитуляцию. В какие бы беспросветные хаос и сумерки не было бы погружено сознание этих людей, но все-таки своим нутром они чуют, что счастливых и веселых людей вокруг гораздо больше, чем таких, как они, и что среди этих веселых и счастливых навалом и тех, кто говорит с ними на одном языке; гораздо сильнее на самом деле бесят их вовсе не эти веселые и счастливые, а собственная неспособность уподобиться им. Если хотя бы иногда ощерившиеся застают себя за этой завистью, это означает, что пусть и на донных уровнях (а именно донные пробы в большей степени, чем любые другие, способны дать самую верную информацию о состоянии водоема) своего сознания, но они все-таки признают собственную невменяемость и вменяемость тех, на кого — пусть и латентно — жаждут быть похожими, а если так, то для них проясняется, что если они все-таки соберутся кого-нибудь прихватить зубами (или тем, что от них осталось), это будет оценено большинством окружающих как признак вовсе не храбрости или, допустим, отличных сторожевых навыков, а, разумеется, бешенства. Это настолько мрачная для них перспектива, что отбивает всякую охоту рисковать, поэтому укусов так и не случается; все ограничивается бесконечным циклом «оскал-рык-тявканье».
          Такая жизнь невероятно чудовищна; сдается мне, что единственной вещью, что могла бы в обозримом будущем облегчить мучительность бытия так живущих, тоже оказывается — по уже описанным мною причинам — победа Украины в войне с напавшей на нее Россией. Поразительно, но эта победа способна положительно повлиять на жизнь даже тех людей, кто желает Украине поражения; впрочем, последнее замечание уже действительно в большей степени оказывается справедливым применительно к жителям РФ, которых эта победа на самом деле может привести к избавлению от унизительного бесправия. Слава Украине; Россия, будь проклята