это просто поразительно

похоже, дух и плоть у Владимира Путина гораздо крепче, чем у его самых восторженных почитателей. Годами и чуть ли не ежедневно шлешь ему проклятия и пожелания испустить последний вздох, а он даже не недужит. Но стоит всего лишь раз, случайно и «в сердцах», призвать двинуть коньки его пылкого красноречивого поклонника, и пожалуйста: провидение управляется с ним всего за несколько недель

PARADIES: HOFFNUNG

давным-давно прочитал где-то, что ключевой для понимания «Путешествия на край ночи» является реплика (или, быть может, фрагмент «внутреннего монолога», не помню) Бардамю «Мы теряем большую часть молодости по собственной неловкости». И сейчас не возьмусь оценить степень правдоподобности подобной гипотезы, однако в данный момент сам испытываю огромный соблазн выступить с подобным образом организованным суждением: я думаю, что ключевой для понимания третьей части «райской трилогии» Ульриха Зайдля «Надежда» является фраза «Юность затянулась», произносимая в этом фильме одной из четырех проживающих в одной комнате диетологического летнего детского лагеря тучных девочек. Конечно, ребенок этой репликой немного льстит своей реальной текущей «продвинутости» на своем жизненном пути, стараясь — как и подобает в таком возрасте — казаться взрослее, чем он есть на самом деле, ибо в действительности речь идет еще не о юности, а только лишь о детстве, или в крайнем случае — об отрочестве, но, что называется, суть проблемы (общей для девочки и ее товарок) этим ребенком высказана исключительно точно. Известно, что антропологи в свое время уверенно выделяли некоторые индейские племена как сообщества самых жестоких из известных человеческих существ; если же попытаться выделить самую жестокую категорию людей не по расовому или этническому, а, если так можно выразиться, хронологическому признаку, то, вне всякого сомнения, вне конкуренции окажутся дети, наиболее среди представителей всех возрастных групп склонные к унижению и третированию тех среди себя, кто не отвечает доминирующим эстетическим и социальным станадартам. Поэтому для страдающего избыточным весом взрослого человека жизнь оказывается определенно легчевыносимее, чем для необъятно полного ребенка; толстый взрослый может страдать от того, что не в состоянии, допустим, устроить свою личную жизнь, но ему, по крайней мере, не приходится страдать от перманентных насмешек, а то и от побоев. Поэтому, повторюсь, желание ускорить естественный ход времени выглядит (ну, или слышится) самым искренним «криком души» подростка пикнической фактуры, хотя и озвучивает он (в действительности — она) его в фильме не с пронзительной, а, скорее, с шутливой интонацией.
          Между тем, мне приходилось сталкиваться и с таким мнением, что насмешником и даже садистом в отношении детей с внушительной комплекцией (вполне конкретных — своих актеров) выступил и сам Зайдль, заставивший их, дескать, ради решения своих художественных задач (а то и ради удовлетворения своих мизантропических амбиций) запечатлеваться на кинопленке в карикатурных и унизительных ситуациях. Товарищем Ульриха Зайдля по попаданию под подобным же макаром сформулированные обвинения выступил в этом году другой участник главного конкурса последнего Берлинале — Брюно Дюмон, которого упрекнули в тщеславной пляске уже не на рыхлой плоти, а на увечных разумах, — мол, как Зайдль не пощадил несчастных детей, так Дюмон надругался над умалишенными; фильма Дюмона я пока не видел, на зато читал интервью с ним, в котором он сказал, что каждый из сумасшедших, кто попал в «Камиллу Клодель», дал ему вполне осознанное согласие на «участие в проекте», и после не коллективной, а индивидуальной беседы, в ходе которой каждому душевнобольному давался максимально подробный и предельный обзор того, в чем ему предлагается принять участие (и при этом отказов было куда больше, чем согласий). Возможно, когда я посмотрю «Камиллу...», эти комментарии Дюмона и покажутся мне циничными — в том, например, случае, если помешанные будут выглядеть так, что в них невозможно будет заподозрить не только «осознанность», но и вообще какое-то сознание, но пока меня эти объяснения вполне удовлетворяют — по крайней мере, на том уровне, что Дюмон отдавал себе отчет в этической неоднозначности примененной им в данном случае фильмопорожденческой стратегии. Ну а что касается Зайдля, то, как выяснилось, мне вообще не потребовалось от него никаких побочных оправданий, потому что все за него сказал его фильм, который оказался для занятых в нем грузных юных актеров вовсе не мучительным опытом по преодолению стыдливости во имя неясных (по крайней мере, им самим) целей, а их сплошным и грандиозным художественным триумфом; можно выдумать сотни критериев, пригодных для использования при аттестации актеров на профессиональную состоятельность, но важнее того, что бы я назвал «естественностью», среди них — с моей точки зрения — выделить невозможно, и вот по этому параграфу те примерно полтора десятка занятых в картине Зайдля мальчиков и девочек заслуживают только максимальных баллов; сострадание к их героям никак не мешает чувствовать огромное восхищение ими самими, поскольку более «точного попадания» в предложенные образы и помыслить невозможно, причем тут даже не получается списать достигнутый выдающийся эффект достоверности на, мол, какие-то мистические — или, допустим, гипнотические — способности режиссера добиваться от своих юных артистов безупречного покорения его демиуржьей воле, ибо дети в фильме Зайдля настолько круты, что статус их участия в этом проекте впору называть соавторством, причем оно такого сорта, что выглядит осуществленным явно не только на эмоциональном, но и на интеллектуальном уровне, то есть вовсе не безропотным следованием матрице «быть собой», а осмысленной исполненной достоинства (и значительности) практикой.
          В общем, в части «художественной ценности» и «этичности» к «Надежде» у меня никаких вопросов не возникает; правда, у меня так и не появилось представления о том, что могло бы быть идеей (-ями) этого фильма (ясно только, что, разумеется, это не вульгарная заповедь «любить себя таким, каков ты есть»). Но это для меня никакая не проблема, поскольку внятно сформулированные идеи — последняя вещь, которую мне обычно приходит в голову искать в кино; вернее, они, с моей точки зрения, могут иногда служить оправданием факту существования плохого фильма (вроде абсолютно не впечатлившей меня «Любви»), но для хорошего (вроде «Надежды») идея уже совсем не обязательна. Впрочем, для гениального (вроде «Веры») она вообще оказывается решительно не нужна

свежие...

...откровения драматурга Юрия Арабова о том, что в его сценарии, по которому режиссером Кириллом Серебренниковым будет вскоре поставлен художественный фильм, Петр Ильич Чайковский выступает в качестве мужчины, тяготящегося совершенно беспочвенными слухами о его нетрадиционной сексуальной ориентации, натолкнули меня на мысль, что, возможно, подобная схема отбеливания «неблаговидной» – в смысле эротических преференций – репутации некоторых значительных фигур в российской истории кинематографическими средствами скоро будет поставлена в России на поток – ну, примерно на такой, какой обеспечил не так давно «раскраску» многим классическим советским черно-белым лентам. Если не ошибаюсь, контора, получившая в свое время подряд на подобное колоризаторство, имела название «Формула цвета»; мне кажется, что проект Серебренникова/Арабова с Чайковским мог бы побудить Константина Эрнста создать продюсерскую компанию под вывеской «Закон пола» или, допустим, «Полярность гендеров». И я бы на его месте поторопился, потому что пока он телится, тренд может уйти в «арт-хаусное гетто»; не успеет оглянуться, а, глядишь, Сокуров уже анонсировал новую тетралогию: «Кутузов», «Уваров», «Голицын», «Нижинский» («Нуриев»)