не в религиозных учениях, конечно, а в не существующей науке человековедение (термин «антропология» тут не годится, потому что за ним стоит наука точная, а, значит, отвлеченными понятиями не оперирующая) одним из основных отличающих человека от животного признаков считается следующий: животное руководствуется в своем существовании инстинктом, в то время как человек, инстинкта тоже не лишенный, все-таки полагается (часто «выслушав» доводы инстинкта) в своей жизни на такую вещь, как разум, а порой призывает на помощь и такую абстракцию, как совесть, высокая развитость которой у человека, как принято считать, служит верной приметой его добропорядочности. Собственно, в основные «предметы исследования» во втором полном метре Джулии Локтев «Самая одинокая планета» и напрашивается как раз-таки тот крайне ограниченный временной интервал, который разделяет вероломное возмущение физического и духовного покоя человека и принятие этим человеком во внимание неких моральных аспектов своей на это возмущение реакции; иными словами, тот промежуток времени, в который человек, застигнутый какой-либо опасностью врасплох, отвечает на вызов инстинктивно, еще не подвергнув его интеллектуальному анализу и не дав моральных оценок своим возможным действиям. На парня наставляют ружейное дуло, он тут же заслоняется от него своей возлюбленной, однако через 2-3 секунды инстинкт берется под контроль, и парень поступает так, как велят ему уже не инстинкты, а укоренившиеся в его сознании «нормы приличия»: он снова сам выступает под дуло, а девушку прячет за своей спиной; без этой сцены фильм был бы невозможен, ибо аккурат по ней проходит граница между идиллическим «до» для его персонажей и мучительным «после». Мне же, честно говоря, кажется, что автора этого фильма в своих героях интересовали в большей степени не «минуты слабости» и их преодоление, а их перманентные инфантилизм и, даже возможно, глупость, которые, однако, могут оказаться излечены по факту примененной к ним единоразово в грузинских горах шоковой терапии: к тяготам экстремального туризма можно подготовиться, если они ограничиваются дикостью природы, а вот когда речь идет о криминогенности населения местности, избранной в качестве «туристического направления», то от сопряженных с нею угроз не может спасти никакая предусмотрительность; поэтому мне кажется, что попавшие в Грузии в переделку парень и девушка, поженившись чуть позже, как они и задумали, станут менее эксцентричны в выборе мест для проведения отпусков: возможно, их внутренняя органика не позволит им греться на пляжах и купаться в бассейнах «олл инклюзивных» отелей на Крите или Майорке, но если им еще захочется полазить, например, по горам и повырабатывать в экспресс-режимах адреналин, то места для этого они найдут куда более – в сравнении с грузинскими ущельями – спокойные – что-нибудь вроде горнолыжных курортов зимой и гребнослаломных летом в какой-нибудь Словакии; с псевдоэтнографическими же экспедициями будет покончено. Правда, я замечал очень часто во многих рецензиях на второй фильм Локтев, которые часто мне попадались на глаза еще до того, как я, наконец, собрался его посмотреть, утверждения о том, что никакой свадьбы не будет и в помине: мол, девушка не простит парню его малодушие, а парень его же не простит себе, и они расстанутся сразу по возвращении домой; у меня же, напротив, возникло ощущение, что они обязательно образуют союз, который будет только крепче от того, что из их отношений очень вовремя случилось выпаривание дури, что приведет к разумному снижению взаимных требований, завышение которых очень часто приводит людей при совместном проживании к неизбывной друг другом неудовлетворенности. Ну и кроме того, мне кажется, что вовсе не так уж однозначно позорен был тот порыв героя Берналя, в результате которого он прикрылся своей девушкой как щитом; в конце концов, есть присущие человеческой природе вещи, которые, в отличие от совести, принято считать вовсе не выгодно отличающими людей от представителей фауны – например, тщеславие; я, например, не сомневаюсь, что именно чаще всего оно выступает главной движущей силой поступков, которые внешне выглядят как мужественные, но в действительности совершались на фоне отчаянного страха; короче, я хочу сказать, что чаще всего людей заставляют не проявлять свой страх вовсе не высокоморальные соображения, а озабоченность своей репутацией. Причем если совесть за инстинктами чаще всего не поспевает, отставая хоть ненадолго – как гром от молнии, то тщеславие в этом смысле если и не играет на опережение, то реагирует мгновенно: бывает, что у человека может перехватить дыхание от грозящей ему опасности, но это не мешает ему – буквально чуть дыша – изображать на своем лице презрение (и готовность не то что просто ее отразить, но и напасть первым) к ее источнику; часто, однако, такая стратегия не приводит ни к чему хорошему – например, человек становится жертвой побоев, каковым – до изображения им на лице своей невероятной крутости – его изначально никто и в мыслях не держал подвергать. Берналь же, пусть и поведя себя совсем не по-мачистски, все-таки, оправившись от первого испуга, даму сердца свою в итоге все же защитил; по зрелому размышлению, полагаю, это как раз и должно было бы убедить ее в его подлинной, а не позерской «надежности». Совет, в общем, да любовь
![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif){kind=small}
alex_kin узнал о том, что два древних фильма с одной из самых моих любимых актрис Бюль Ожье обогащены русскими субтитрами; посмотрел накануне залпом оба. Когда о двух предметах говорится «один лучше другого», обычно подразумевается, что оба абсолютно равновелико хороши, но в данном случае я должен признать, что один из этих двух фильмов осчастливил меня больше, чем другой, потому что как ни будь прекрасна самостоятельная режиссерская работа – о неслучившемся султане – сценариста Риветта Эдуардо Де Грегорио, все-таки по большому счету – это такой блиц- или экспресс-Риветт (может быть, скрещенный с Кеном Расселом), так что Бюль Ожье застается там в довольно-таки привычных для себя обстоятельствах, и поэтому «Сераль» моих представлений о гранях ее дарования существенным образом не расширила, а вот почти что мюзикл «Идолы» 68-го года с этим прекрасно справился, поскольку в нем Бюль Ожье – в роли «Жижи ебнутой» – оказывается способна на вещи, которые я не то чтобы не мог вообразить в ее исполнении, но примерить каковые на нее в воображении у меня никогда не возникало повода. Что ж, отныне я еще крепче уверен в том, что во всем мире не было в прошлом веке актрисы значительней
