یک تصادف ساده‎

[sobolevtallinn]

точно так же как любой приличный россиянин должен с энтузиазмом воспринимать любое силовое воздействие Украины на российскую территорию, так и любой приличный иранец должен воодушевляться любой израильской операцией против иранского режима, — иначе все разговоры-грезы о возвращении «родине» какой-то «свободы» становятся пустопорожними. Летом прошлого года Джафар Панахи после израильских ударов проявил вполне себе шлосберговского формата убожество, адаптировав к своим национальным реалиям слезки псковского «светоча» про «страдания людей на Белгородчине». Сознательно или нет, но и Панахи повторял очень удобные аятоллам мантры, и это вполне даже разумно для тираний — позволять своим непримиримым критикам транслировать их «боль о родине» для международных аудиторий в том случае, если они не посягают на самое для тиранов святое, потому что тем самым во внешнюю среду продается идея, что, мол, по определенным чувствительным вопросам в обществе существует консенсус, который распространяется даже на самую радикальную тирании оппозицию. В течение нескольких лет такая витрина, видимо, была иранской власти почти без надобности, и Панахи репрессировался на довольно серьезном уровне, но в итоге возникла нужда опять вытащить эту карту, и Панахи снова выездной — лично ездит в Канн, получает ветку за крайне критично портретизирующий иранскую реальность фильм, но при этом не упускает возможность поназывать Нетаньяху военным преступником, так что тут как бы все оказываются довольны. Однако получившая в Канне высший приз «Простая случайность» противна не только из-за комментариев Панахи на израильскую тему, а сама по себе, потому что и безо всякого Израиля она отводит внимание от кровавой сущности иранской тоталитарной машины к универсальным моральным абстракциям: бывший политзаключенный узнает по скрипу протеза своего мучителя, выслеживает его, захватывает в плен и — после, так сказать, незадавшейся казни — в итоге «предъявляет» его другим узникам, ставшим жертвами садистских допросов у того же «дознавателя». Но довольно быстро та данность, что в современном Иране пытки задержанных и заключенных поставлены на поток, растворяется в «универсальной философии» — примерно в вопросе о том, должен ли хороший человек отвечать на варварское зло таким же злом, или же, поступив так, он и сам обернется варваром. Все это очень мило, нерешительность и неумелость жертв в попытке организовать расправу над палачом даже отделана пристойной комедиографией, но это опять тот случай, когда «злоба дня», давая вроде бы сырье для размышлений о «вечном», после такого трюка отвлекает от того, насколько же на самом деле именно этот злобный день жуток и невыносим. Какое-то время затеявший все это возмездие несчастный бедняк своей карикатурностью еще ничего не опошляет и не девальвирует, потому что у него по той причине не хватило духу сразу порешить злодея, что тот был очень убедителен, утверждая, что его спутали с другим человеком; однако когда «виновность» пленника подтверждается и другими индентификаторами, их обращение с ним выливается в совсем вульгарный фарс,— особенно когда прежде чем умертвить его, вся компания впрягается в доставку в больницу его беременной жены, об отошествии вод у которой мстители узнают из поступившего на его телефон звонка. Собственно, похоже, нежелание оставить новорожденного сиротой и играет главную роль в решении «народного трибунала» сохранить злодею жизнь, несмотря на то, что он, наконец, сознался-таки в своем злодействе; в этом можно различить моральный триумф тех, кто решил не марать свои руки кровью, но тут же, правда, дается, указание на то, что на самом деле это могло быть и торжество глупости, ибо на следующее утро отпустивший своего палача бедняк снова слышит страшный скрип того самого протеза у своего дома. Однако все это можно трактовать как «открытый финал»: может быть, за несчастным «пришли», но также может быть, что палач пришел не с местью, а с благодарностью — как раз за то, что с его женой обошлись так хорошо и что с его наследником все в порядке. Ну, последняя трактовка наверняка понравилась бы аятоллам и Пезешкиану: мол, любой иранец может примириться с другим иранцем, даже если это будут мучитель и мученик, ну а отличным социальным клеем для такого общественного единства выступает, конечно, всеобщее представление о необходимости уничтожения Израиля. Влиятельность сильных и широких именно произральских (а не даже «прозападных») настроений среди иранского населения — это тот «актив», с которым у иранского режима связаны главные экзистенциальные страхи, поэтому если какой-то критик этого режима это обстоятельство игнорирует и не «заходит с этой карты», то его оппозиционность во многом лицемерная и фейковая. Допускаю, что многим нелицемерным и приличным людям Панахи долгие годы казался скверным художником (это аксиома, он абсолютно бездарен, благожелательная экспертиза по его фильмам — это говноведение), но хорошим человеком, но теперь всем должно стать понятно, что и человек он — прямо как в России Шлосберг — бессмысленный и вредный