Jan. 17th, 2017

sobolevtallinn: (elle)


должен сознаться в том, что название замечательной финской группы «Have You Ever Seen The Jane Fonda Aerobic VHS?» нравится мне даже больше, чем ее музыка (конечно, тоже отличная); правда, я думаю, что для людей на постсоветских территориях оно прирастает дополнительным — и куда более богатым, чем «проектный» — смыслом. Если для финского уха оно служит просто чем-то вроде смешной приметы не слишком давнего исторического периода, то для человека, имевшего опыт сознательной жизни в советской действительности, оно символизирует едва ли не — ни много ни мало — «слом эпох», причем Джейн Фонда — далеко не главный (и даже не обязательный) сегмент этого символа; и без нее достаточно легко вспомнить, что среди множества вещей, которыми новый миропорядок возмущал советский, довольно заметно выделялись появившиеся вдруг в телевизионном эфире на «центральных» каналах уроки аэробики, а также ставшие возникать как альтернатива кинотеатрам «видеосалоны». В выигравшем на последнем Берлинале приз за лучший сценарий фильме Томаша Василевского «Соединенные штаты любви» польская версия перестройки застается на чуть-чуть (самую капельку) более продвинутой стадии: аэробика уже распространилась с телеэкранов в спортивные секции, а видеосалоны уже отступили перед пунктами видеопроката, но зато, например, ставшая в СССР к 1990-му году уже совершенно обыденной вещью «Фанта» в Польше еще считается в этом фильме вожделенным дефицитом, достать который к какому-нибудь серьезному застолью (что бы, господи, разбавлять ею водку!) почитается за великую удачу. Стены в жилищах поверх обоев начинают завешиваться плакатами с западными поп-звездами, покупка «фирменных» джинсов становится возможной по совершенно легитимным каналам, вчерашние диссиденты возводятся государством в ранг новых официальных моральных авторитетов, а, кроме того, среди людей наблюдается «религиозное пробуждение»; разумеется, у меня нет никаких сомнений в том, что и в социалистической (но все равно — прежде всего католической) Польше доля по-настоящему воцерковленных людей была среди населения несоизмеримо выше, чем среди советских дегенератов, но, тем не менее, в фильме Томаша Василевского очень четко подчеркнута тенденция, в рамках которой камуфлирование людьми своей религиозной жизни начинается сменяться демонстративным ею бравированием (что, вероятно, означает, что из «подлинной» она превращается в формальную). Итак, Томаш Василевский, что называется, реконструирует эпоху, помещая на ее фон четыре «женские» истории (директрисы школы, которой не удается женить на себе своего овдовевшего любовника, ее сестры, чей муж на годы уехал в Германию на заработки и чья однажды случившаяся победа на провинциальном конкурсе красоты провоцирует грезить карьерой модели, влюбленной в нее одинокой соседки предпенсионного возраста, учительницы русского языка, которую, не дав выйти на пенсию, увольняет из школы директриса, и подруги сестры директрисы, которой опротивел ее муж, но которая влюблена в местного ксендза, а оттого — ввиду абсолютной невозможности плотского утоления этой любви — все-таки в отчаянии требующей от мужа интимной близости, после каждого сеанса которой ее отвращение к нему становится только крепче); делает он это, допускаю, с высоким градусом исторической достоверности, но при этом остается не слишком ясно, ради чего. Например, мне очень хорошо ясен смысл не так давно прошедшего с большим размахом в русскоязычном сегменте фейсбука флешмоба по публикации людьми своих фотографий из 1990-ых; согласно упорно подогреваемому в Хуйловии в последние годы мифу, распад СССР был «крупнейшей геополитической катастрофой», повлекшей за себя кровавый передел собственности и разгул беззакония («лихие девяностые»), конец которым положило только воцарение Хуйла, не только, мол, «поднявшего с колен», но и «восстановившего законноcть», и очень даже естественно, что у приличных людей возник естественный посыл опровергнуть эту «сфальсифицированную историю», использовав «доказательные материалы», свидетельствующие о том, что как раз на проклинаемое десятилетие приходится едва ли не самый светлый период во всей русской истории, поскольку только в эту декаду русские люди — чего никогда больше с ними не случалось — могли ощущать себя свободными. Идея же фильма Томаша Василевского так же ясно и столь же прозрачно не проявляется; между тем сам формат такого произведения подразумевает, что оно никак не может представлять из себя только лишь фикcацию «временного среза» (и в Берлин так не попасть), а должно содержать в себе и оценивающую его (если не диагностирующую) часть. У меня не получается подумать ничего умнее того, что сфокурсировавшись в своем художественном высказывании на экспонировании самого-самого пограничного состояния «старого» и «нового» миров, когда окончательное наступление второго еще не вполне очевидно, Томаш Василевский постарался напомнить о том, что первый был настолько ужасен, что при всех разочарованиях, вызванных в итоге вторым, первый в любом случае не заслуживал никакого снисхождения и подлежал безусловному уничтожению. В «Соединенных штатах любви» хорошо видно, что капитуляция старого перед новым была отнюдь не безропотной и его сопротивление — отнюдь не вялым; скажем, директриса школы торжественно провозглашает присвоение ей имени «Солидарности», но при этом сохраняет в своей школе абсолютно совковые стиль управления и порядки, и совершенно ясно, что при официальной «смене курса» она с огромным энтузиазмом вернулась бы на позиции, от которых вынужденно отказалась. Самое же вопиющее указание на уродство и античеловеческую суть советского — даже в его экспортной версии — «социализма» делается в фильме Василевского с помощью жилой архитектуры; дома, в которых приходилось жить людям, выглядели – по крайней мере, снаружи – столь ужасно (особенно – как «архитектурный комплекс»), что на эту жизнь (уже не только в них, а вообще) автоматически накладывалась печать депрессии и безысходности. Любая из развернутых в «Соединенных штатах любви» «личных драм» кажется вполне возможной на своем «сюжетном» уровне – при небольших обстоятельственных корректировках – отнюдь не только в соцблоковых декорациях, но именно эти декорации сообщают этим драмам особенно острое экзистенциальное – если вообще не суицидальное – измерение; если идея автора фильма была примерно такова, как мною новоображенная, то, конечно, я готов различить у него самые благие и достойные уважения намерения. Однако в любом случае художественные достоинства этого кино мне представляются достаточно спорными; во-первых, в части своей мультифигурности оно слишком неаккуратно (как «характерное», так и чисто «хронометражное» внимание автора к четырем своим главным героиням распределяется вызывающе непропорционально), а во-вторых, в своей стилевой составляющей оно слишком – в плохом смысле слова – эклектично. О некоторых своих героинях Томаш Василевский старается вести речь на киноязыке «великой польской кинотрадиции», зато, например, история неразделенной любви пожилой соседки к молодой (особенно в эндшпиле, когда девушка блюет у себя дома в унитаз, а голая старушка в это время в соседней квартире лежит на диване и наслаждается самым свежим воспоминанием о том, как она только что обмыла мокрой тряпочкой свою обожаемую девицу в ее кровати, воспользовавшись ее отключкой) визуализирована с нескрываемым равнением на Ульриха Зайдля; вроде бы сами по себе ингредиенты изумительные, но их сочетание оказывается отмечено обескураживающим безвкусием

sobolevtallinn: (elle)

...Скарамуччи войдет в историю как первый человек, кто использовал снег в качестве эвфемизма говна

Profile

sobolevtallinn: (Default)
sobolevtallinn

September 2017

S M T W T F S
     1 2
3 456 789
10111213141516
17 181920212223
24252627282930

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 24th, 2017 10:30 am
Powered by Dreamwidth Studios