sobolevtallinn: (elle)

...самыми тупыми людьми на свете мне стали казаться москвичи, в каких-то своих бедах и неудобствах винящие не Путина, а Собянина

sobolevtallinn: (elle)

...Маккейн — человек, которому ни при каких обстоятельствах не хочется желать ничего хорошего. Нападение России на Грузию в 2008-ом году главной своей целью имело спасение шансов Маккейна в борьбе с ушедшим в предвыборной гонке от него в большой отрыв Обамой, и, вне всякого сомнения, эта война не была никакой путинской (или, как считают некоторые совсем уж дебилы, медведевской) самодеятельностью; она была развернута в соответствии с тайным республиканско-кремлевским пактом

Wilde Maus

Jul. 17th, 2017 04:25 pm
sobolevtallinn: (elle)


посмотрел еще одно (вслед за Каурисмяки) кино из нынешнего берлинского главного конкурса, австрийскую «Дикую мышь», которая (словно речь не о Берлине, а о Канне) идеально смотрится с «По ту стороны надежды» фильмами одного сезона; во-первых, в обоих случаях номинально современный мир выморочен почти до кукольности, во-вторых, пусть в «Дикой мыши» в этом мире физически не видно нашествия беженцев в Европу, но зато о нем без устали рассказывает страшилки телевизор в квартире главных героев, и, наконец, в центре обеих историй оказывается человек, выброшенный на «обочину жизни». Последнее обстоятельство, правда, не выглядит для центрального персонажа «Дикой мыши» угрожающим фатальными последствиями, поскольку он остался только лишь без работы, а не без крова или «мирного неба» над головой, причем случилось это с ним отнюдь не в «третьем мире», а в благоустроенной бюргерской Европе; при этом у свежеуволенного музыкального критика явно имеются достаточные сбережения — и вообще «тылы» — для того, чтобы не торопиться лихорадочно предлагать себя на рынке труда на первые попавшиеся вакансии. Венский критик, однако, переживает свое сокращение очень болезненно, принимаясь вынашивать планы мести его формальному виновнику; но, персонифицируя в своем уже бывшем начальнике «силы зла», нанесшие ему обиду и сломавшие ему привычный жизненный ритм, подсознательно свежеиспеченный безработный вступает в конфликт, скорее, со всем миром, в котором имеющиеся у отставленнного критика професиональные навыки стремительно и бесповоротно обесцениваются: мало того, что на обзоры концертов классической музыки в этом мире теряется всякий спрос, так еще и «бумажная» пресса выглядит почти готовой к тому, чтобы окончательно превратиться в пережиток-реликт. Не в нынешнем, а предпоследнем фильме Каурисмяки в качестве эталонного примера уходящей в прошлое профессии был заявлен «чистильщик обуви»; в «Дикой мыши» на такой позиции оказываются куда более «интеллигентские» ремесленные практики. Откровенно говоря, мне героя «Дикой мыши» совсем не жалко; уверен, что я и умру таким питекантропом, который никогда не поймет ценности такой музыки, живое исполнение каковой подразумевает внимание ей сидя и молча, ну а оплакивать газеты и журналы я уж тем более не начну: по моим наблюдениям за жизнью, даже литература сейчас прекрасно чувствует себя, переезжая с книжных страниц в т. н. «блогосферу», очень результативно используя предлагаемые последней возможности, так уж «журналистике» вообще сам бог велел не просто справляться с «новыми вызовами», но и становиться — в процессе освоения новых территорий — влиятельнее и эффективнее. Но еще сильнее, чем критик, удручает меня в этом фильме исполнитель его роли, знаменитый австрийский «артист комического жанра» Йозеф Хадер, для которого «Дикая мышь» стала дебютом в режиссуре; мне почему-то кажется, что актеры с ярко выраженным жанровым амплуа должны немного тяготиться устойчивым восприятием себя как представителей определенного лицедейского регистра, желая отодрать некоторые прилипшие к себе маски и разрушить некоторые сформировавшиеся насчет себя стереотипы, однако в этом фильме не видно никаких признаков того, что актер решил сыграть в кино, которое сам ставит, такой материал, который ему никто другой бы не предложил. Критик в фильме говорит объявляющему ему об увольнении шефу, что ему некуда идти, потому что он же «больше ничего не умеет»; вот и Йозеф Хадер в качестве актера в своем собственном фильме цепко держится за то единственное, в чем он карьерно преуспел, оставаясь в нем все полтора с лишним часа, по сути, «грустным клоуном». Никакой амбиции «открыться с новой стороны»! И, ко всему прочему, как раз Аки Каурисмяки — пусть и окказионально — оказался к «Дикой мыши» той рифмой, в контексте которой и собственно комедиографические-то возможности Йозефа Хадера предстали очень и очень ограниченными; я могу (и уже мог) быть сколь угодно холоден к фильму «По ту сторону надежды», но при этом даже, допустим, потерявший форму и — отчасти — вкус Каурисмяки все равно останется такой глыбой, на фоне каковой такие фильмы, как «Дикая мышь», трудно — в смысле художественной ценности — даже различить

sobolevtallinn: (elle)


никак не будучи поклонником некрореализма, одновременно охотно готов признать за ним право считаться — ни много ни мало — русским культурным достоянием; отлично сознаю, на каком ужасающем культурном — равно как и жизеннном — фоне он возник в Советском Союзе, а оттого нахожу, что и «официальная» культура, и повседневная жизнь тогда вызывали потребность в никак не менее дерзкой в своей маргинальности альтернативе. Поэтому хоть я и не очень понимаю, как сейчас можно вдохновляться этим зародившемся в Ленинграде художественным течением (или даже явлением), никакого предубеждения к современным экзерсисам на этом поле я обычно не испытываю; увы, фильм Данилы Зинченко «Эликсир», о котором было столько интересного написано после его премьеры на позапрошлогоднем Берлинале, мне, однако, совершенно не понравился, потому что это не столько «оммаж» Юфиту, сколько его смешение с тем, что можно назвать примерно «эстетикой группы НОМ», существованию которой я уже не нахожу никаких оправданий и смыслов, поскольку всю сознательную жизнь держу этот дебильный коллектив едва ли не за эталон тупости и безвкусия. Почти полтора часа в топком лесу, служащем метафорой «болоту русской жизни», происходит партизанская война между русскими даже не фольклорными или литературными, а, скорее, классовыми или институциональными архетипами, — охранка преследует интеллигентское подполье; невозможно толком представить, какой может быть у всей этой затеи расчет. Если рассматривать искусство как средство борьбы за «новый и лучший мир», то с такими художественными методами его явно не приблизишь; если же подозревать оное выступающим в этом фильме не средством, а целью, и силиться различать в нем (фильме) реализацию амбиции автора «поупражняться в стиле» (его любимом), то остается непонятным, зачем понадобилось этот стиль, повторюсь, мешать с говНОМ

sobolevtallinn: (elle)


изо всех сил и вопреки всему стараюсь жить по завету Гертруды Стайн – любить только то, что новее нового, причем касательно не только, скажем, искусства, но и вообще всего; просто нет на свете ничего омерзительнее ретроградства, а оттого даже непроизвольно хочется быть страдающим этим уродливым пороком абсолютной противоположностью. Однако никак не могу не признать, что в определенных ситуациях допускаю, что могу производить впечатление человека, который в некоторых своих преференциях словно застрял во времени; также не собираюсь отрицать, что это обстоятельство не приносит мне особенной радости. Просто я очень хорошо помню, что в ту самую – понятное дело, «юношескую» – пору, когда я «формировался как меломан», никто не казался мне более скучным и зашоренным, чем люди меня немногим (на 5-10 лет) постарше, закрепившие статус абсолютных идолов и безусловных музыкальных авторитетов за «Битлз», «Роллинг Cтоунз», «Лед Зеппелин» и так далее; честное слово, даже среди кормившихся совсем ширпотребной поп-музыкой современников было тогда проще встретить кого-то с более-менее живым умом и свободным сознанием, чем среди этих «мирских хиппи», которых я до сих пор – как и всех их богов – ужасно не люблю. Между тем, факт остается фактом: я и сам так и не полюбил никакой другой музыки сильнее, чем ту, что показалась мне самой прекрасной к, скажем, 18-20 годам; разумеется, про нее я все это время думал и думаю до сих пор, что нет ничего ее не только прекраснее, но и «свежее»/«актуальнее» и т. д., однако меня все-таки слегка нервировало уже многие годы сильное подозрение насчет того, что у людей себя моложе я могу вызывать похожие на те эмоции, которые вызывали у меня когда-то вот эти люди меня постарше, – ну, я, мол, прекрасно знаю, что я никакой не ретроград, но при этом ненавижу ретроградство так сильно, что для меня немного обидно даже ошибочно (по моему глубокому убеждению) быть принимаемым за ретрограда. Черт, оказалось, есть эффективнейшая терапия против этого невроза! Нужно приехать на английский рок-фестиваль, хедлайнером одного из дней которого являются The Stranglers, и увидеть на гигантском поле огромное количество совсем юных (и часто – невероятно симпатичных) девиц, насчет которых абсолютно ясно, что самым главным вдохновляющим их – в их текущей юности – образом является героиня клипа «Strange Little Girl», причем у некоторых из них эта вдохновленность проявляется настолько ярко, что про них начинаешь думать, что в своих самых смелых мечтах у них есть амбиция даже не просто быть похожей на эту девочку из клипа, а БЫТЬ ЭТОЙ ДЕВОЧКОЙ; и что особенно отрадно, мотивируют этих девиц в этом их самопозиционировании отнюдь не их родители, а их тоже юные и охуительные ухажеры, явно готовые ради них на многое и преимущественно одетые в такие же футболки, в которые очень нравится бывать одетым мне (только, разумеется, куда меньших, чем мои, размеров; когда давным-давно я помещался в такие размеры, я еще и близко не знал, как разжиться такими футболками). Если же очень молодые люди что-то выделяют в свой ориентир или идеал, то они следуют своим внутренним ощущениям и не назначают что-то в ультрановое, а просто чувствуют это что-то таковым; надо ли говорить, что мою хандру тут же сняло как рукой! Лучших лечебных курортов, чем летние английские города, я, скорее всего, в этом смысле себе не найду.
          Баз Уорн только в этом году сказал, что если речь идет о какой-нибудь группе, которой больше, скажем, сорока лет, то очень часто это означает, что она работает, по сути, в «жанре ностальгии», собирая на своих концертах публику, которая рада вспомнить о старых добрых и великих временах; по словам Уорна, возможно, это может быть для кого-то вполне милой практикой, но себе он никогда не пожелал бы такой скучной и бессмысленной судьбы, потому что уж если продолжать более чем 40-летнюю карьеру, то тогда нужно играть такие концерты, чтобы и ни тебе самому, и ни единому человеку в толпе у сцены не могло бы прийти в голову, что эти великие времена минули; ты должен звучать так, чтобы всем было понятно, что великие времена до сих пор продолжаются (а, быть может, даже выходят на непредставимый прежде уровень величия). Нет особой ценности, по Уорну, в таких поклонниках, которые приходят на твои концерты ради вызова приятных ассоциаций и актуализации милых воспоминаний; быть рок-группой имеет смысл только тогда, когда десятки тысяч людей остаются больны твоей музыкой, а ты остаешься состоятелен не давать им шанса на излечение, а также заражать ею «молодую плоть», причем не только из т.н. «групп риска»; по словам Уорна, это очень мило и здорово, когда паства The Stranglers растет за счет детей «оригинальных» фанов и даже детей этих детей, но это отнюдь не единственный ресурс омоложения «фанатской базы»: масса юношей и девушек рекрутируется в нее и безо всякого применения родительского «административного ресурса», находя туда дорогу – в подобающих возрасту поисках того, что «новее нового» – сама. Собственно, как утверждает Уорн, The Stranglers до сих пор в действии именно потому, что больные не выздоравливают; раз такое происходит, это означает, что группа по-прежнему остается на высоте. Честно говоря, мне подобное представление хоть и ужасно нравится, но казалось до сих пор чуть-чуть идеалистским; в пятницу же в Ковентри в 30-тысячной восторженной толпе, чей средний возраст был явно ниже моего, я остро ощутил, что оно – «правда жизни». Хотя бы раз в год я стараюсь разово воссоединяться со своим племенем, но в этом году впервые отдал себе отчет в том, как много в моем племени молодой – и прекрасной – крови; стало быть, я не только не предаю данной мне Гертрудой Стайн науки, но и даже в какой-то степени ее косвенно пропагандирую. Боже, какое это было невероятное шоу! Toiler On The Sea / Grip / Nice n’ Sleazy / Relentless / Five Minutes / Golden Brown / Always The Sun / Norfolk Coast / Peaches / Bear Cage / Walk On By / Skin Deep / Duchess / Hanging Around / Something Better Change / Tank / No More Heroes


Happî awâ

Jul. 1st, 2017 08:22 pm
sobolevtallinn: (elle)


ставший на недавнем Каннском фестивале самым главным триумфатором фильм Рубена Эстлунда «Квадрат» чаще всего дефинируют примерно как «едкую сатиру на арт-площадки современного искусства»; посмотрел на днях длящийся более пяти часов японский фильм «Счастливый час», очень успешно выступивший в позапрошлом году в Локарно, и подумал, что он имел потенциал быть откоментированным примерно таким же образом, хотя, скорее всего, его автор не имел намерения что-либо насмешливо обличать. Довольно значительная часть действия этого фильма-марафона сосредоточена в «арт-пространстве» под названием «Порто» в городе Кобе, при этом два «кураторских мероприятия», в которых в разных качествах участвуют главные персонажи этого кино, показаны в фильме, по сути, целиком (то есть, безо всякой экстракции времени в художественных нуждах, а практически в онлайн-режиме): первое – это тренинг по нахождению внутри себя центра тяжести, проведенный «современным художником», прославившимся своей инсталляцией из строительного мусора на пляже и умеющего заставлять предметы мебели стоять на одной ножке, второе – это творческий вечер с писательницей, представлявшей отрывки из новой книги, что, вроде бы, вовсе никакой не «экспериментальный», а довольно традиционный формат «культурного события», однако специфика отношений этой писательницы с ее издателем свидетельствовала в пользу того, что и они больше похожи именно на куратора и художника, – например, новая книга писательницы задумана как сборник историй о любви, случившихся на каждом из японских лечебных источников, но издатель не стесняется признаваться, что на самом деле из-за «скромного бюджета проекта» он свозил – в целях изучения «натуры» – писательницу не на все, а только на один, самый недорогой и самый ближний к Кобе. Конечно, в описании все эти детали проще простого вообразить состоящими на службе у иронии или гротеска (может, не самых едких, но очевидно сатирических средств), но в самом фильме за ними трудно различить подобное назначение, потому что в «арт-пространстве» в этом кино люди коммуницируют между собой практически точно таким же образом, что и в повседневном быту, то есть «арт-площадки» вовсе не служат разительным контрастом к «обычной жизни», в экспонировании которой в «Счастливом часе» уж точно невозможно заподозрить даже тени связанных с сатирой амбиций. Бывают национальные литературы, которые особенно отчаянно сопротивлялись проникновению в художественные произведения разговорного языка (я отнюдь не специалист в этом вопросе, но не раз читал, как умные люди так говорили, например, про чешскую), и вот очень похожим на эту ситуацию образом с живой человеческой речью и вообще живым человеческим общением, на мой взгляд, часто обстоит дело в японском кинематографе, даже многие приписываемые к лучшим мастерам какового авторы делали в своем – касавшемся современности кино – коммуникативные акты невоздержанно церемониальными, отталкиваясь от «исконных» традиций, на самом деле в современности в значительной степени утраченных или ослабленных. Автор же фильма «Счастливый час» тоже делает почти то же, что много раз до него делали многие его соотечественники, – устраивает (безо всякого комедиографического расчета) миру презентацию японцев как довольно дебильных людей, которые без конца друг друга благодарят и друг перед другом извиняются, что ничуть не мешает им часто говорить друг другу крайне неделикатные вещи, например, нагло учить друг друга жить (пусть и обильно прореживая эти навязчивые поучения все теми же смиренными извинениями); в «Счастливом часе» многих персонажей особенно переклинивает еще и на том, что собеседники с ними недостаточно искренни и уклоняются от ответа на совсем уж «личные» вопросы, причем эта недостаточная «открытость» используется как идеальный повод оскорбиться на интровертов. К счастью, о японцах и их привычках и нравах можно составлять представление и на основе тоже японских, но снятых на совсем другом «киноязыке» фильмов, которые вовсе не обязательно декларируют отсутствие всякой своей связи с японской киноклассикой, но предпочитают «наследовать» у нее не формальным образом; кажется, мой идеал такого японского фильма – «Hotori no sakuko». Впрочем, для лучшего прояснения природы каких-то вещей следует стараться узнавать их не только через искусство (художественные впечатления), но и через реальность (жизненный опыт), но, конечно, с этим повезет не всякому

sobolevtallinn: (elle)


помню, когда я смотрел первый фильм Анны Лили Амирпур «Девушка одна возвращается ночью домой», он показался мне очень милым, потому что мне пришло в голову, что главной мотивацией Амирпур в его создании было желание материализовать свое ликование в связи с той удачей, что ей выпало родиться иранкой не в Иране, а в «свободном мире»; это кино было отмечено довольно необузданным смешением разнообразных жанров, и хотя в других случаях меня бы такая эклектика едва ли бы воодушевила, насчет «Девушки…» я подумал, что скорее всего снявшей его американке иранского происхождения просто не терпелось перепробовать в своей первой картине все, что на ее «исторической родине» является в кинематографе табуированными территориями, поскольку «Девушка…» была и нуаром, и вампирской драмой, и даже джанки-муви; помещение всего этого в один флакон меня по-человечески очень тронуло, поскольку показалось не результатом безвкусия, а эдаким манифестом свободы, и поддерживало меня в этом ощущении то обстоятельство, что этот фильм был снят полностью на фарси в номинально иранской деревне, построенной, как я где-то читал, на самом деле – в виде декораций – на окраине Лос-Анджелеса. В общем, я решил для себя, что Амирпур решила снять фильм, по всем номинальным параметрам выглядящий иранским, но при этом не подпадающий под юрисдикцию шариатской цензуры; с моей точки зрения, это было очень изящным жестом, и я даже извинил Амирпур очень заметное в ее первом кино влияние ранних фильмов Каракса, Джармуша, Ван Сента («извинил» – не в том смысле, что эти фильмы я нахожу плохими; просто мне кажется, что начиная свой путь в кинорежиссуре в 2010-ых годах, можно найти массу куда более стоящих источников инспирации). Но вот во втором фильме Амирпур, выигравшем в Венеции в прошлом году приз жюри «The Bad Batch», милого я не нашел ничего; в нем тоже наблюдается, так сказать, полижанровая природа, но оказалось, что сочетание вестерна, антиутопии и даже, пожалуй, кибер-панка никак не способно меня впечатлить. От Каракса и Джармуша не осталось и следа, зато отчетливо в своих правах присутствуют Коэны, Родригес/Тарантино и «Матрица»; все это я не то чтобы ненавижу, но нахожу абсолютно бессмысленным. Причины, по которым это кино заслужило к себе определенное внимание, мне совершенно понятны; оно выглядит даже более прозрачным «предостережением от Трампа», чем последний – тоже прошлогодний – фильм Джеффа Николса, потому что в «The Bad Batch» футурологические фашистские секты делят – выглядящие апокалиптично – территории как раз примерно там, где Трамп собирается строить свою стену (что в «пророчестве» метафорически уравнивает его победу чуть ли не с пришествием антихриста). Но это просто характеристика, а вовсе не достоинство; презрение к Трампу может очень много хорошего сказать о человеке, но одного его явно недостаточно, чтобы подтвердить талант у художника

sobolevtallinn: (elle)

«Что же, мне повеситься теперь?», спросил у журналистов в ответ на их критические вопросы вратарь футбольной сборной России Акинфеев после проигранного матча Мексике, в котором он совершил грубейшие ошибки. Так ведь пять с лишним лет уже как пора! Стыдно быть не плохим футболистом, а «доверенным лицом Владимира Путина»; впрочем, думаю, от такого срама и веревка не очистит, – нужен, скорее, огонь. Такой позор возможно искупить разве что самосожжением

Page generated Jul. 25th, 2017 06:47 pm
Powered by Dreamwidth Studios